Алексей Викторович Вязовский Сергей Линник 
Внедрение

Сапер – 2

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=67963847
«Сапер. Внедрение»: Издательство АСТ; Издательский дом «Ленинград»; Москва; 2022
ISBN 978-5-17-150966-8
Аннотация

Страшная осень сорок первого. История изменилась, и появился шанс не допустить окружения наших войск под Киевом. Но Петр Соловьев принял решение остаться в оккупированной столице советской Украины. Ведь здесь ему предстоит выполнить почти невыполнимую задачу. Что может помешать ему дойти до Победы?

Алексей Вязовский, Сергей Линник
Сапер. Внедрение

© А. Вязовский, 2022
© С. Линник, 2022
© ООО «Издательство АСТ», 2022

Глава 1

«…Тараканьи смеются усища, и сияют его голенища…» Я смотрел на Сталина и вспоминал стихотворение, которое мне на зоне рассказывал один из невольных учителей. Автора, еврея с труднопроизносимой фамилией, не то расстреляли, не то замордовали в лагерях. Там еще были слова про «широкую грудь осетина». И ничего у него не широкая грудь. Низкорослый, уставший грузин с оспинами на лице, со скрюченной рукой. Желтые прокуренные усы, равнодушные глаза. Мазнул по нам, адъютантам, взглядом, прошел в кабинет. Наши военачальники начали по одному заходить следом. Василевский, Мерецков, Жуков, Буденный…
Кирпонос, тихонько вздохнув, зашел последним.
– А что, Хрущева не будет? – поинтересовался я тихо у адъютанта Жукова, Лени Минюка. Ясноглазый высокий парень мотнул головой, приложил палец к губам:
– Не нашего ума дело. Нет его, и очень хорошо.
Хрущева в войсках не любили. Член военного совета фронта напрямую выходил на Сталина, стучал ему на генералов. А главное, требовал держать и не отводить войска на правом берегу Днепра.
Трагедия киевского котла, в котором сгинут сотни тысяч, становилась все ближе. И как ее предотвратить, я не представлял совершенно. Ведь генералы все понимают. Тот же Жуков уже предлагал отойти на левый берег. Все видят, как нависают на флангах немцы. Дураков нет. Вот закончится Смоленское сражение – и повернут танки Гудериана на Киев.
Но как сдать столицу Украины? О таком даже говорить вслух нельзя. Крамола.
– Какие планы? Потом обратно в Киев? – Леня поправил китель, посмотрел на наручные часы. – Может, еще успеем в «Метрополь»? Закрепить знакомство?
– А Жуков тебя отпустит? – засомневался я, разглядывая Минюка. Вот кому война нипочем. Налеты, аэростаты в небе, грохот зениток – все ерунда. Главное, успеть в кабак. Познакомились мы возле приемной Сталина, где собирались перед заходом в предбанник. Он, широко улыбаясь, представился: «Леонид! Минюк!» – и подал руку всем присутствующим.
– Наверное, нет, – взгрустнул адъютант. – Потащит в Генштаб. Там, кстати, рядом есть один ресторан, называется…
Голос Лени звучал каким-то фоном. Далеким и нереальным. Я же рассматривал дверь кабинета Сталина. Вот сейчас, собраться с духом, рвануть мимо охраны, зайти к нему и все рассказать. Мол, я из будущего. Дальше будет так-то и так-то.
Останавливало одно. После такого мне не жить. Или жить, но совсем в других условиях. Но как же Вера? Ее тоже пустят под «каток». Да и не только жену, там по площадям бьют. Наверняка и Пирата сактируют. Я невольно улыбнулся, вспомнив блохастика. Хоть и предал меня, поменял на Мишу-алкаша, а память оставил о себе хорошую.
«Да и поверят ли мне?» – я вернулся мысленно к разговору с самим собой.
«Кащенко» в часе езды от Кремля, а Лубянка – еще ближе. Скажут: да тебя немцы заслали, чтобы подорвать нашу оборону своими фантастическими рассказами.
Хочешь отвести войска за Днепр? Все ясно с тобой – фашистский шпион!
Рядом с дверью в кабинет прохаживался охранник, что-то вдумчиво писал Поскребышев. У него над столом висел портрет молодого Сталина в буденовке. Я так понимаю, еще времен обороны Царицына.
– Товарищи! – Поскребышев поднял взгляд, строго на нас посмотрел. – Пожалуйста, не толпитесь в приемной, пройдите в соседний кабинет.
Выпроводил адъютантов, чтобы не захламляли помещение. Мы один за другим, гуськом, покорно вышли.
– Ну что думаешь, сдадут Киев? – шепотом спросил Минюк. – Укрепрайоны-то держатся!
– Тебе минского котла мало? Слышал, там тысяч сто сгинуло… – Я прижался разгоряченным лбом к стеклу окна, закрыл глаза.
Каждый час промедления – тысяча жизней. А то и десятки.
Дальше все, словно сговорившись, замолчали. Болтать в этих кабинетах – себе дороже. Никогда не знаешь, откуда прилетит. Кто-то просто сидел, закрыв глаза, порученец Василевского что-то строчил в блокноте. Вот и я стоял, поглядывая через открытую дверь, пока не дождался наконец выхода Кирпоноса после совещания.
Тот был мрачен, лишь махнул мне рукой: мол, иди за мной.
Я наскоро попрощался с присутствующими, отдельно поручкался с Минюком, пошел на выход из здания Совнаркома. В другой ситуации я бы полюбовался парадной лестницей, залом Свердлова, видами Кремля, но не сейчас.
Молча мы залезли в «эмку», выехали с территории. Комфронта велел водителю рулить к набережной Москвы-реки. Шофер, конечно, не наш Гриша, дали нам вместе с машиной из правительственного гаража. Как только доехали, вылезли, пошли вдоль кремлевской стены. «Эмка» тихо ползла следом, пока Михаил Петрович не махнул рукой оставаться на месте.
– Я делал кое-какие записи на совещании. – Комфронта протянул мне блокнот. – Оформишь потом все на пишущей машинке. Посмотри, все понятно? А то поправим, пока еще свежо в памяти.
Разбирать каракули Кирпоноса я уже научился, да и с машинкой теперь управлялся намного лучше. Вон в цирке и медведи на велосипеде ездят. Быстро просмотрел записи – ничего особо секретного в них не было. Номера частей, которые выделялись Юго-Западному фронту, даты формирования и подвоза. Понятное дело, это для меня не особо секретные сведения: каждый день через мои руки десятки таких документов проходили. А для кого другого – так кладезь информации. Комфронта выпросил дополнительный дивизион «Катюш». Судя по всему, «шкодам», буде их вернут в рабочее состояние, придется нелегко обрабатывать укрепрайон. Ну и отлично, найдется чем вести контрбатарейную борьбу. Однако управление войсками оставляло желать лучшего, если такие вопросы приходится решать аж на уровне Сталина.
Я тяжело вздохнул, потер руками глаза.
Кирпонос мрачно зыркнул:
– Чего завздыхал? Бардаку нашему печалишься? Правильно делаешь.
– Вы мне так доверяете? А если я стучу?
– Такие, как ты, не доносят, я вашего брата знаю. Военная косточка… А если и стучишь, то хрен с ним. Расстреляют, и ладно, – махнул рукой комфронта. – Заслужили. Столько лет готовились к войне и так бездарно ее начали… Просрали все что можно. Пашка Рычагов уже арестован. Сидит на Лубянке… Павлова тоже взяли. Говорят, уже исполнили его.
– Западный фронт – самый бедовый, – согласился я, кивнув. – Только расстрелами генералов дело не спасешь…
– А чем спасешь? – горько, сам себя, спросил Кирпонос. – Все разваливается к чертям собачьим.
– В маневренной войне мы немцам не соперники. Пока не соперники.
– Это почему же?
– Связь хреновая. Да в истребительной авиации сильно отстали. С противовоздушной обороной тоже.
– Тоже мне… Америку открыл. Это тебе любая бабка на базаре расскажет перед тем, как ее заметут за пораженческие настроения.
– Вон бросили мехкорпуса навстречу Клейсту, – проигнорировал я замечание комфронта. – И что? Сколько дошло после немецких штурмовок?
– Делать-то что, стратег?! – Понятно, что Кирпонос считает наш разговор какой-то игрой, больше себя слушает. Кто же всерьез будет воспринимать советы старлея, у которого стратегического мышления ноль целых хрен десятых?
– Если брать стратегию, то играть от обороны. Умно играть. Дайте приказ войскам, особенно танковым подразделениям, действовать из-за засад. Не пробиваться в случае окружения строго на восток, а бить по железнодорожным станциям, перерезать дороги, взрывать мосты… Партизанская тактика, понимаете? Слабое место немцев – коммуникации. Если не можем в воздухе, надо действовать на земле. Посмотрим, как их танки будут рвать нашу оборону без бензина и дизельного топлива.
– Ну, это дельно, впрочем, обсуждалось уже. – Михаил Петрович заинтересованно посмотрел на меня. – НКВД работает над созданием отрядов диверсантов.
– Этого мало. Вы можете своей властью формировать такие подразделения. Там ничего сложного. Один снайпер, пулеметчик, радист, сапер. Плюс командир группы. Пять человек. Десять дней – боевое слаживание; грузят на себя взрывчатку, патроны – и в немецкий тыл отправляются. Даже выбрасывать не надо – фронт еще не устоялся, пройдут и так. Понятно, это людей на смерть посылать, а только что еще делать в такой ситуации?
– Снайперских винтовок мало, раций и того меньше… Ладно, подумаю. Хороший совет, Петр Николаевич. По делу. Может, и сработает.
Кирпонос помолчал, потом внимательно на меня посмотрел, поинтересовался:
– Что еще?
Ладно, раз сегодня день советов…
– Нужен дешевый штампованный автомат. ППШ не подходит, слишком сложный, дорогой. Да и редкий он.
– Это еще зачем?
Затем, что я всю войну прошел с ППС. Отличная машинка, то, что нужно в окопах.
– Как немцы атакуют? Сначала артналет. Выбивают станковые пулеметы. С пятисот-восьмисот метров подключаются наши ручные пулеметы. Но их мало. Решающая дистанция – две сотни. На ней надо создать высокую плотность огня. Но как? Не из «мосинок» же…
– Короче, нам нужен аналог немецких MP. – Кирпонос уже забыл, что перед ним старлей, мои советы у него отторжения не вызывали, видать, слишком близко к его мыслям пришлись.
– Да. Делать их как можно больше. Как и минометов. Это будет основное оружие пехоты.
– А что по танкам? Ты же бился на броде у Христиновки…
– Тут тоже Америки не открою. Война долгая будет. И мы, и немцы будем наращивать толщину брони и калибры пушек. Гонка меча и щита. Необходимо уже сейчас требовать новую пушку для T-34: с тем обрубком, что у танка есть, много не навоюешь. Пока поставят, испытают…
Мы еще долго говорили, гуляя по пустынной набережной. Даже обед пропустили.
В какой-то момент Кирпонос спохватился, посмотрел на часы, бросился назад к машине.
– Опаздываем! Гони на Лубянку!

* * *

Вот уж не думал, что в один день увижу и Сталина, и Берию. Последний, в отличие от хозяина Кремля, был благодушен и гостеприимен. Нам налили чаю, принесли бутерброды с колбасой. Нарком молчал, пока накрывали на стол.
– Знаю вас, военных, – улыбнулся нарком. – Все в делах да заботах. Даже поесть некогда. Профессиональная болезнь – язва желудка. У чекистов, впрочем, тоже.
Грузинский акцент в голосе Берии был практически не слышен – говорил он чисто. Не так, как Чхиквадзе, тот по разговору совсем русак был, а как диктор на радио. Понятно, что русский для него неродной, слишком правильная речь. Улыбался Лаврентий Павлович тоже вроде искренне. Хотя из-под очков нет-нет да сверкнет что-то острое, опасное. Будто змея рядом притаилась и вот-вот ужалит.
Пока пили чай, я увидел на столе наркома раскрытую папку. А в ней те самые документы, что я взял с трупа эсэсовца под Шепетовкой.
– Как раз на эту тему и хотел переговорить. – Берия заметил мой взгляд, полистал бумаги. – Документы очень важные, я бы даже сказал, взрывоопасные для немцев. Мы тут с товарищами обсудили. Хотим их обнародовать.
– А мы для чего нужны? – поинтересовался Кирпонос, прихлебывая чай вприкуску с сахаром. – Петра я вам не отдам. Да и не стоит ему светить свою личность перед иностранными корреспондентами. Ведь вы и их хотите пригласить?
– Только их – пусть англичане, да и американцы, взглянут с другой стороны на монстра, которого взрастили.
– Евреев надо срочно эвакуировать из города, – не выдержал я, отложил бутерброд. – Вы же читали планы немцев насчет них.
– Значит, вы не верите, что мы удержим Киев? – тут же встрепенулся Берия, нехорошо улыбнулся.
Кирпонос чуть не поперхнулся чаем, закашлялся. Я стукнул его по спине, один раз, другой…
– Прошу не задавать таких провокационных вопросов! – твердо сказал комфронта, после того как отдышался. – У нас есть директива Ставки, город никто не сдает!
– Насчет Минска тоже много было приказов, – пожал плечами нарком. – Только некоторые военачальники их по какой-то причине не выполнили. Ну ничего, мы скоро выясним почему…
– Не надо нас пугать! – набычился Кирпонос.
– Что вы! – всплеснул руками Берия. – Даже мысли не было. Тем более у нас у самих в наркомате есть резервный план на случай падения Киева. В городе будут работать несколько групп наших товарищей, которые заминируют все важные объекты. От военных нам требуется координация и взрывчатка. Это указание Ставки.
– От нас все координировать будет старший лейтенант Соловьев, – тут же нашелся Кирпонос. – Тем более что он и сам из военинженеров. Ему, так сказать, и карты в руки.
– Знаем, знаем. И о подвигах его слышали. Боевой старлей, – покивал нарком. – Это решили, тогда надо обсудить мероприятие для журналистов. У нас есть очень талантливые актеры в штате, которые сыграют роль Петра. Но их нужно ввести в курс дела, так сказать, проконсультировать. В этом и будет заключаться ваша помощь.
– Это можно, – согласился комфронта. – Оставлю вам Соловьева, он все обскажет.
– Вы как, кстати, наградили его за документы? – Берия постучал рукой по папке с бумагами. – Там же еще и крупная сумма в немецких марках была захвачена, уничтожено командование зондеркоманды.
– Я не один их уничтожил, – пришлось опять вклиниться в беседу руководства.
– Я знаю, читал рапорт. – Нарком задумался, побарабанил пальцами по столу. – Ладно, этот вопрос мы решим. Представление я сам подам вашему начальству.
– Я его начальство, – хмыкнул Кирпонос. – И Петр совсем недавно получил «Красное Знамя». Мерецков не поймет, если подряд сразу два высших ордена дать.
Я сочувственно посмотрел на Кирпоноса. Ни для кого не было секретом в Киеве, что наш комфронта конфликтует с главой Генштаба. Поэтому и не хочет подставляться.
Берия поднял трубку телефона, вызвал секретаря:
– Пётр, ты иди, поработай с нашими товарищами… – Лаврентий Павлович кивнул на дверь.
Дескать, не твоего ума дело, что тут дальше твориться будет. Понятно. Что же, поработаем. Меня отвели на второй этаж в просторный зал, где я нос с носом столкнулся с… Паулем Блобелем. Тем самым штандартенфюрером зондеркоманды, которого санитар Юра покрошил из пулемета под Шепетовкой. Не с самим фашистом, конечно, а с его большой фотографией на стенде у входа. Рядом висели фотокопии бумаг зондеркоманды, некоторые места были в них специально подчеркнуты.
А хорошо чекисты подготовились! Увеличили фотографию с документов штандартенфюрера, дали пояснения на русском языке рядом.
Меня познакомили с двумя лейтенантами. Один от НКВД, другой со значками инженерных войск на кителе. Последний чем-то был похож на меня: такой же рост, цвет волос и глаз. Разве что помоложе лет на десять. Но поставь нас рядом, и многие бы сказали, что мы с ним – близкая родня. Оба чекиста принялись въедливо и подробно расспрашивать обо всем, что предшествовало бою, о самой схватке. У них был рапорт, который написал политрук Певцов и переслал по инстанциям. На нем и базировалась беседа. Интересовались всем: как удалось прочитать документы, где конкретно происходил потом прорыв. Мне даже пришлось уточнять место на карте.
– В принципе, все понятно, трудностей быть не должно, – подытожила моя «копия», выкладывая на стол чемодан с марками. – Ждем товарищей из НКИДа с журналистами и начинаем. А тебе, Пётр, большое спасибо. Завтра купи «Правду», будет интересно почитать.
Опять в сопровождении сотрудников я вернулся в приемную Берии. Ждать практически не пришлось. Уже через десять минут из кабинета наркома вышел довольный Кирпонос.
– Принято решение начать эвакуацию еврейского населения из Киева, – тихо сообщил он мне. – Уже сейчас практически полностью выведены те, кто относился к различным организациям. Научные работники тоже, само собой. Теперь оперативно будут вывозить тех, кто оказался, мягко говоря, бесхозным. Конечно, не в ущерб основному потоку, но и забывать про них не будем. Ладно, разговорились мы. Я сейчас в Генштаб, а ты…
– Товарищ генерал! – взмолился я. – Отпустите жену повидать! Она тут рядом, в Лефортовском военном госпитале!
– У Бурденко?
– У него. Ведет научно-практические конференции для врачей.
– Тогда так. – Кирпонос посмотрел на часы. – Дальше я сам. На сегодня свободен. Завтра в девять утра чтобы как штык был в гостинице. В одиннадцать вылетаем обратно с Кубинки. Вопросы?
– Вопросов нет, товарищ генерал! – обрадованно ответил я.
Поблагодарив комфронта, я на крыльях любви рванул в Лефортово.

Глава 2

Пока ехал, достал кошелек и еще раз проинспектировал содержимое. Картина была грустная. Денежное довольствие нам выплатили, но большую часть средств я отдал Вере, когда она улетала в Москву. На обустройство, на теплые вещи. Зиму сорок первого года помнил крепко. Генерал Мороз здорово прошелся не только по немцам, но и по нам тоже. Сколько было обморожений – не сосчитать! Военных, конечно, оденут. Валенки будут, полушубки. Но под него хорошо бы свитерок какой-нибудь, шарфик шерстяной неуставной.
Просить что-то у Кирпоноса я считал ниже своего достоинства: он и так дал мне всяких благ выше крыши, взял к себе адъютантом. Да, последнее было продиктовано чувством благодарности за спасение из перевернутой машины, и про везение мое он тоже признался, но, тем не менее, мне грех было жаловаться. А уж тем более не стоило наглеть.
Однако четыреста двадцать рублей быстро кончились. На лефортовском рынке цены кусались. Купил за пятьдесят рублей полбуханки хлеба, за триста – бутылку красного грузинского вина. Вот и все. Пришлось протискиваться через толпу, искать часового мастера. Они вместе со стоматологами занимались скупкой золота.
Нашел, подмигнул. Я показал царский червонец, и он тут же закрыл изнутри свою каморку. Запасы немецкого аса, что гнил где-то под Львовом, таяли, но экономить их смысла не было. Никто не знает, что будет завтра.
Глаза у мастера загорелись, но дело он свое знал крепко. Потер червонец о пробирный камень, капнул кислотой. Торговался довольно бодро. В итоге сошлись на девяти тысячах. На всякий случай я перед походом переложил в карман пистолет, но все обошлось – расплатился скупщик со мной быстро и без обмана. Тут уж я почувствовал себя богатым. Купил в подарок Вере теплый оренбургский платок, добил сидор салом, консервами, яблоками. Проходя мимо миниатюрной женщины лет шестидесяти, державшей в руках почти новый тулуп, остановился, рассмотрел повнимательнее. Не очень большой, Вере подойдет. Пусть греется! Вместе с продавщицей покупку так свернули и увязали бечевкой, что я без труда нес подарок любимой под мышкой. В коммерческом магазине взял к чаю какой-то бисквит. Не знаю как на вкус, зато название в тему – «Сандвич Полет». Эх, «полетаем» мы с моей рыженькой. Соскучился.
И еще осталось довольно прилично денег про запас.
Потом, прикинув время и расспросив у прохожих дорогу, направился к госпиталю.
Внутрь меня пустили без проблем. Старенький вахтер почтительно приподнялся, приложил руку к фуражке. Велеречиво объяснил, куда идти.
У Бурденко в главном корпусе был выделен целый этаж под учебу. Я нашел нужную аудиторию, прислушался.
Из-за плотно прикрытых дверей слышались голоса – шла лекция. Вера что-то объясняла врачам, но что именно, я так и не понял. В этих терминах я понимал только союзы и предлоги.
Никакого звонка, разумеется, тут не было. Просто в один момент народ зашумел, начал выходить наружу. Я спрыгнул с подоконника, пригладил волосы.
В коридоре образовалось обилие молодых врачей, в основном девушек лет двадцати. Все с любопытством начали стрелять в меня глазками.
Вера увидела меня, бросилась на шею, расцеловала.
– Надолго?
– На один день. – Я тяжело вздохнул. – Завтра утром обратно. Отпроситься сможешь?
С удовольствием осмотрел любимые округлости под коротким белым халатом. Хороша у меня жена!
– Сегодня еще одна врачебная конференция, и все. Подождешь? Я тебя в ординаторской устрою.
Жена отвела меня к хирургам, потребовала любить и жаловать. Мне тут же налили чаю, дали кулек с сушками.
Вера убежала, а врачи начали пытать, за что я получил «Знамя» и как там вообще дела на фронте. Сводки Совинформбюро все, разумеется, слушали, но хотели узнать подробности от очевидца событий.
Рассказал пару смешных баек, напился чаю. Да так, что даже пришлось сбегать в туалет.
Наконец, жена закончила обучать врачей, прибежала за мной. Взяла под ручку, и мы пошли по длинному коридору госпиталя на выход. Встречные санитарки с завистью глядели на Веру. А на лестнице мы столкнулись с целым корвоенврачом. Везет мне сегодня на начальство. И Верховного Главнокомандующего видел, и комфронтов видел, и с генеральным комиссаром госбезопасности чай пил. А теперь вот нос к носу с главным хирургом Красной Армии рядом стою.
– Здравствуйте, Николай Нилович, – улыбнулась ему Вера.
– Здравствуйте, Вера Андреевна, – устало ответил он. – Все хорошо там у вас, на курсах? Надо будет завтра зайти к вам.
– Познакомьтесь, это мой муж, Петр, вот с фронта на денек приехал.
– Так что же я вас задерживаю? – улыбнувшись одними губами, ответил Бурденко. – Идите, отдохните вместе, если всего один день.
– Меня тут пристроили в женском общежитии. – Мы вышли на улицу, вдохнули чистый, без карболки, воздух. Лето заканчивалось, даже не верилось, что где-то там, на западе, сейчас гибнут десятки и сотни тысяч людей в самой кошмарной бойне за всю историю человечества.
– Я упросила девчонок переночевать у подруг. – Вера обернулась ко мне, слегка покраснела. – Сказала, муж приехал с фронта. Они все поняли.
– А меня пустят в общежитие? – усомнился я.
– Из дирекции уже позвонили. – Жена сжала успокаивающе мой локоть.
Мы немного побродили по городу, Вера выступала в роли гида. Показала мне Екатерининский дворец на Яузе, храм Петра и Павла…
За спиной висел набитый продуктами вещмешок, рядом, держась за руку и улыбаясь, шла моя любовь, внутри было ожидание чего-то хорошего и светлого. Если бы не эта поганая война…
Когда пришли в общежитие и поднялись на третий этаж, сердце выдало пулеметную дробь. Прям как у пацана вспотели ладони. Зашли в комнату – она показалась маленькой. Метров двадцать с небольшим. Четыре аккуратно заправленные кровати, два письменных стола, вещи висят на стенах, на крючках. Сюда бы шкафы, но куда их поставить?
Я под благодарные поцелуи подарил Вере платок, отдал на ревизию вещмешок. Ну, и тулупчик пришелся почти впору! Чуть широковат в плечах, но это не страшно.
– Ой, яблоки!
Мне кажется, жена антоновке обрадовалась даже больше, чем бисквиту и платку.
Пока Вера накрывала на стол, я вышел в коридор, проинспектировал места, так сказать, общего пользования. Чистенько, но бедно.
Иду по коридору, слышу из-за одной двери: «Объясните мне!» И потом снова то же самое. И еще не раз. Да голос противный, въедливый.
Вернувшись в комнату, спрашиваю:
– Кто это там у вас все требует, чтобы кто-то что-то объяснил?
– А, так это новенькая наша, Елена Николаевна, – засмеялась Вера. – Недавно в начальницы мелкие вырвалась, так теперь вырабатывает командный голос. Сядет на стул, скорчит рожу, будто только что кусок дерьма съела, и заводит своё «Объясните мне!». Так, не отвлекайся, я уже на стол накрыла!
Я быстро оценил сервировку и тут же впился губами в шею жены. Наслаждаясь таким знакомым запахом, нащупав на талии поясок, развязал его и, расстегнув пуговицы платья, покрыл поцелуями плечи и грудь любимой.
Вера охнула, тоже принялась меня целовать. До ужина дошли только спустя час.

* * *

Уезжал со слезами. Утром Вера вскочила ни свет ни заря, начала готовить завтрак. А в глазах уже мокрота. Раньше такого за ней не замечал.
Успокоил как мог, оставил деньги, что выручил за продажу золота: мне все равно в Киеве они не нужны, я же на полном довольствии состою в штабе.
На выходе обнялись, жена долго не отпускала.
– Прости, не знаю, почему расклеилась. Плохие предчувствия.
Вера шмыгнула носом, достала платок.
– ВСЕ! БУДЕТ! ХОРОШО! – Я прямо излучал оптимизм. Вернее, пытался.
Чтобы отвлечься от тягостной сцены расставания, купил, как рекомендовали старшие товарищи, «Правду». А там на развороте: «Подвиг лейтенанта Соловьева». Большая статья про бой на Хрестиновке и уничтожение зондеркоманды. Журналисты почему-то объединили два этих эпизода, а выход из окружения вообще выкинули. Не было его.
Ну и большая порция хвалебных слов, «так победим» и все такое прочее. Фотографий нет, я остался инкогнито.

Когда подлетали к Киеву и закончилась болтанка (пилот стерегся немецких истребителей и шел в облаках по приборам), показал статью Кирпоносу. Тот изучил статью, но только неопределенно хмыкнул. Никаких комментариев не последовало.
Зато уже в Киеве Масюк чуть руку не оторвал – так тряс.
– Ну ты и герой! Могли бы орден Ленина дать за такое, жмоты.
Раскрытая «Правда» лежала на столе адъютанта.
– Как у вас тут? – поинтересовался я, меняя тему. – Новости из УРов есть?
– Стоят, – коротко ответил Аркаша. – Тут такое дело…
Договорить он не успел: в приемную заглянул Чхиквадзе.
– Петр Николаевич? Приехали? Очень хорошо, срочно нужна ваша помощь! – сказал он, явно о чем-то беспокоясь.
– Что-то случилось? – недоуменно спросил я. Просто никак не мог себе представить, какая помощь от меня нужна особистам. – Сейчас командующий…
– Все после, Петр Григорьевич. – Особист принял серьезный вид. – Немедленно поезжайте в военно-клинический госпиталь, там наши разведчики какого-то офицера немецкого притащили. Взяли его неаккуратно, прострелили легкое.
– А я тут причем?
– Вы же по-немецки говорите? Эмилия Карловна вас очень хвалила. Начнете расспрашивать. А у нас совсем с кадрами затык. А то помрет немец и ничего рассказать не успеет. Из генерального штаба, оберфельдинтендант, фон Брок. Сами понимаете, медлить нельзя. Пока переводчика привезут, три раза помрет. Давайте, там наш сотрудник ждет.
– Ну так Эмилию Карловну и пошлите, – пожал плечами я. – Она же лучше язык знает.
– Погибла Эмилия. – Тень наползла на лицо Чхиквадзе. – Разбомбили ее дом. Тело до сих пор не нашли.
Рядом тяжело вздохнул Масюк.
– Пусть земля будет пухом. – Я встал, поправил гимнастерку. – Я готов.
– Поторопитесь. Машина у входа.

* * *

До военно-клинического госпиталя домчались мигом. Вместо одного из корпусов была огромная куча битого кирпича, с десяток человек медленно ее разбирали. Рядом лежало несколько обезображенных трупов. Их даже никто не потрудился накрыть простыней или одеялом. Меня встречал какой-то пожилой доктор с серым от усталости лицом.
– Начальник хирургического отделения Пестель, – представился он.
«Надо же, знатная фамилия, хоть и дворянская».
Он приоткрыл дверь, пригласил пройти за ним.
Я тоже представился, спросил, как чувствует себя пленный.
– Плох. Прострелено легкое. Состояние мы пока стабилизировали, но требуется срочная операция, иначе он просто утонет в своей крови.
– После которой он может не очнуться?.. – уточнил я.
Хирург лишь развел руками. Мол, на все воля Божья.
Меня провели в палату, где лежал лысый пузатый немец с перевязанной грудью. Его бледное, почти серое лицо было мокрым от пота, он что-то шептал, пялясь в потолок. Из-под повязки торчала трубка, другой конец которой был засунут в бутылку с водой. Рядом с кроватью стоял стол, два стула. Навстречу мне поднялся военный с петлицами старшего лейтенанта артиллерии. Вроде видел я его в управлении.
– Доброе утро, – поздоровался я, подходя к столу.
Дверь за мной осторожно закрыли, наверное, Пестель.
– Приехали? – подал мне руку старлей, или кто он там, в особом отделе. – Хорошо. Послушайте, подождите меня минут десять, мне там кое-что доделать надо, я приду, и мы тут начнем. Стенограмму я сам писать буду, обучен. Добро? – И, не дожидаясь ответа, ушел, прикрыв за собой дверь.
Немец что-то бормотал себе под нос про тридцать составов с горючим, которые нужны немецкой армии в день для наступлений. А дают только двадцать семь…
– Name?! – пробудил я его из забытья. Оберфельдинтендант открыл глаза и тут же вернулся к обсуждению с самим собой количества поездов.
На мои вопросы фашист не реагировал, продолжал бредить. Кого тут расспрашивать? Я подошел к окну, задумался. Надо решать быстро. Судьба подкинула мне шанс. Но я вступаю на такой тонкий лед… Что и сказать страшно. Рискнуть или нет?
Выглянув наружу – в коридоре было пусто, – я плотно закрыл дверь, схватил лежавшую на тумбочке клеенку, бросил ее на лицо немца, потом вытащил у него из-под головы подушку и прижал ее к клеенке, навалился всем телом. Фашист захрипел, задергался. Я легко его удерживал, прижимая все сильней к постели. Спустя пару минут фон Брок дернулся последний раз и замер. Я подождал еще какое-то время, затем аккуратно снял подушку, приложил руку к артерии на шее. Мертв. Поднял с пола упавшую клеенку и аккуратно положил ее на место.
Засунул подушку ему под голову, быстро вышел из палаты. На медицинском посту сидела белокурая медсестра, что-то быстро писала.
– Доктора позовите, – сказал ей я. – Что-то немцу совсем тяжко, умирает вроде.
Она вскочила, побежала куда-то, крича на ходу: «Доктор! Доктор!»
Через несколько секунд из кабинета выбежал Пестель, за ним еще кто-то, вскоре к палате фон Брока мчалась целая толпа.
Впрочем, вся суета тут же и кончилась: доктор признал немца самым мертвым из присутствующих, и все разошлись. Тут и вернулся старлей, наверное, закончив свои неотложные дела.
– Умер? – спросил он, замерев в дверном проеме. Выглядел он не очень расстроенным.
– Да, но перед смертью успел кое-что рассказать, – ответил я. – Сейчас запишу, пока не забыл ничего.
Я схватил лист бумаги и начал быстро записывать. Особист подошел поближе и попытался рассмотреть, что же я там услышал.
– Извините, но это сведения уровня комфронта, – вежливо сказал я, прикрывая написанное рукой. Старлей тут же отошел в сторону. Сам понимает, что не все тайны приятно знать.
– Ну вот, все. – Я отложил в сторону бумагу и положил карандаш на стол. – Давайте его документы, я сдам в управлении.
Машина стояла у крыльца. Хорошо, что времени прошло немного и не пришлось ждать, пока прогреется двигатель. Так что добрались обратно быстро.
Я сразу же рванул в приемную. Не отвечая на вопросы Масюка, я бросился к пишущей машинке, отстукал быстро рапорт.
– Да что случилось-то?! – Адъютант подошел ближе, заглянул через плечо.
– Беда, Аркаша, большая беда. – Я выдернул листок из-под каретки, пошел к кабинету Кирпоноса.
– Ты куда? Там совещание! – только успел крикнуть Масюк, а я уже рвал дверь на себя.
Комфронта вместе с начальником штаба фронта рассматривали оперативную карту.
– Какого хрена? – невежливо поинтересовался Тупиков, низенький генерал-майор с большим мясистым носом и грустными глазами. – Тебя не учили стучаться?
– Да, Петр, что за… – Кирпонос осекся, увидев мое лицо. – Да что случилось-то?! Тебя Чхиквадзе отправил допросить какого-то немчика, там…
– Так точно, делегата связи от самого Гудериана. Для согласования операции по окружению Юго-Западного фронта.
Военачальники посмотрели на меня как на идиота.
– Гудериан наступает на Москву… – первым нарушил молчание Тупиков.
– Уже нет. Двадцать четвертого он повернул на юг. Всеми тремя группами.
Кирпонос посмотрел на меня, потом на карту. Затем на отрывной календарь. На нем красовалась дата – 27 августа.
Генералы продолжали молчать, я протянул рапорт. Его никто не взял, пришлось класть на стол.
– Да не, врешь, – произнес начштаба. – Не может такого быть. Немцы до холодов собираются взять Москву. Еременко их сдерживает…
– Да, это деза, – поддержал его Кирпонос. – Чистой воды деза.
– Фон Брок утверждал, что присутствовал на расширенном совещании в ставке Гитлера под названием «Волчье Логово». – Я продолжал напирать. – Директива о повороте Гудериана подписана Гитлером несколько дней назад.
Собственно, мне даже не пришлось ничего придумывать: в своей «прошлой» жизни я воевал на Юго-Западном фронте, знал, какой шок вызвали у руководства «клещи» Гудериана и Клейста. Последний пока не был опасен, только к двенадцатому сентября он умудрится за одну ночь построить огромный понтонный мост на Кременчугский плацдарм и перебросить на него танки. К этому времени Гудериан уже две недели будет пылить от Брянска к Конотопу, практически не встречая никакого сопротивления.
– Да нет, врешь… – опять повторил Тупиков. – Если Гудериан рискнет так растянуть коммуникации, Еременко легко подрубит этот клин.
Кирпонос взял мой рапорт, вчитался. Потом просмотрел документы фон Брока. Задумался.
– Этот Еременко больше трепаться мастер, чем дело делать. – Комфронта бросил бумаги на стол, яростно почесал в затылке. – Ничего он никому не подрубит.
– Весь блицкриг фашистов прахом идет, если они повернут к нам, – заметил начштаба. – Окружить нас теоретически можно, но практически – это срыв зимней кампании. Какая уж тут Москва до холодов. Да и зачем мы им?
– Фон Брок говорил, что Гитлер не верит во взятие Москвы без поставок топлива из Румынии. А ее нефтяные поля уничтожают наши бомбардировщики из Крыма. Для атаки Москвы, – тут я очень вовремя вспомнил бред немца, – нужно тридцать составов с топливом в сутки. Сейчас поставки только двадцать семь, а дальше будет только хуже. А сколько топлива сожрут танки в условиях городских боев – не мне вам рассказывать.
Я подошел ближе к столу, продолжил:
– Крым не взять без решения вопроса с Юго-Восточным фронтом. А тут у нас выступ, войска за Днепром – такой подарок немцам.
– Нет, не верю, – покачал головой Кирпонос. – Надо этого фон Брока повторно допросить.
Комфронта поднял трубку, попросил его соединить с Чхиквадзе.
– Реваз, я хочу допросить фон Брока. Лично. Тот такие сказки рассказывает Соловьеву… – Михаил Петрович переменился в лице. – Как умер?! Не может такого быть… Да я знаю, что он в грудь раненный, но Соловьев же… Ладно, понял. Да, хорошо. Что фон Брок рассказал Петру? Я тебе потом перезвоню.
Комфронта задумался, разглядывая меня.
– Информация такая… ну, странная очень. Да, я знаю, что ты спец по странным сведениям, обожди, мне переварить все надо.
Кирпонос посмотрел на Тупикова, как бы спрашивая, что ему делать. Новая реальность с трудом, но все-таки входила в мозги военачальников.
– Ну, теоретически мы можем послать авиаразведку в сторону Брянска, – наконец прервал молчание начштаба. – Но если Гудериан повернул… Михаил Петрович, это же катастрофа! У Двадцать первой армии девять танков, не больше сотни пушек… Она ослаблена и растянута!
– Танковые корпуса немцев пройдут через Двадцать первую как раскаленный нож через масло, – мрачно произнес Кирпонос, взял карту. – Даже не заметят. И остановить их негде. Одни поля.
– Ну, теоретически есть где, – не согласился Тупиков. – Мосты через Десну и вот через эти небольшие речки… – Карандаш начштаба ткнулся в несколько мест карты. – Можем перекинуть еще три стрелковые дивизии на Чернигов и Конотоп. Последний так и вовсе успеем укрепить и зарыться в городе.
– Гудериан легко обойдет его и отрежет эти дивизии.
– Тогда надо усилить танками. Чтобы они делали из города вылазки, били коммуникации.
Военачальники склонились над картой, начали спорить, а я тихонько вышел из кабинета. Буквально стек на стул. Неужели сработало и мне поверили?
– Ну что там? – Масюк буквально лучился любопытством.
– Жопа там, Аркадий. Огромная такая, бугристая.

* * *

Долго сидеть мне не дали. Да и Масюку тоже. Сначала адъютанта заставили дернуть начальников разведки фронта и 21-й армии. Потом прибежал обеспокоенный Чхиквадзе, зыркнул на меня подозрительно.
И уже через пять минут – добро пожаловать обратно в кабинет комфронта.
– Я вот хочу понять… – Особист крутил мой рапорт так и сяк, чуть ли не на зуб его пробовал. – Почему фон Брок решил тебе, Пётр, вдруг признаться?
– Не знаю, – пожал я плечами. – Мне кажется, он уже, так сказать, смотрел в вечность. А в такой момент люди многие свои тайны готовы раскрыть.
– Поэтично, поэтично, – кивнул Чхиквадзе. – А ну-ка, расскажи еще раз. Этот фон-барон точно доверенное лицо Гудериана?
– Главный снабженец. – Я поднял глаза, как бы вспоминая. – Я так понимаю, фон Брок ехал к Клейсту договориться «на берегу», чтобы в ходе наступления не драться за поставки топлива. Чтобы без подковерных игр.
Военачальники переглянулись, опять схватили карту.
– Надо усилить наблюдение за Кременчугским плацдармом. – Тупиков стал себе что-то записывать. – У Клейста самые боеспособные танки во всей немецкой армии. Никаких чешских трофеев, почти одни «троечки» и «четверки».
Кирпонос начал что-то уточнять у начштаба, в кабинет повалили полковники из разведки, меня попросили вон.

Глава 3

В оборот меня взяли тут же, даже перекусить не дали. Чхиквадзе, вовсе не такой благожелательно настроенный, каким был всего час назад, коротко бросил «За мной!» и потащил меня в особый отдел. Когда они переименовались обратно, я внимания не обратил, просто заметил, что с какого-то времени в документах они снова не третье управление, а особисты, как и раньше. Не до смены табличек было – война.
Мы прошли по коридору, по лестнице, еще пара поворотов – и оказались в уже знакомом мне кабинете.
– Садитесь, – кивнул Чхиквадзе на стул. – Вот бумага, ручка, пишите.
– Что писать? – удивился я. – Я же командующему…
– Не валяйте дурака, товарищ старший лейтенант!
В принципе, пока все неплохо, я еще товарищ, и у меня даже оружие не изъяли.
– Все пишите, с той секунды, как мы с вами расстались, до того момента, когда вы прибыли назад в управление. Даже самые мелкие подробности. Если кто-то почесал голову или испустил газы – это тоже не забывайте. Вам понятно?
– Понятно, – безо всякого энтузиазма ответил я и пододвинул лист писчей бумаги поближе. – Ручку замените, здесь же перо с заусенцами какими-то, писать невозможно, – добавил я после попытки написать первое слово.
Чхиквадзе подал мне другую ручку, с новеньким пером, выудив ее из ящика своего стола, и я приступил. «Сейчас, Петя, ты узнаешь, каково это – двигать историю».
Самое главное во вранье – ни на шаг, ни на полшага не менять свои показания. Этому меня учил старый вор в следственном изоляторе. Он снизошел до общения со мной не сразу, дня два блатная служба безопасности проверяла, «прозванивала», кто такой, этот новый сиделец. Ничего в нем не было такого, что показывают в фильмах и книжках про доблестных милиционеров – ни дешевого форсу, ни высокомерия. Простой с виду дядька, похожий на бухгалтера из мелкого колхоза. Морда толстая, лоснящаяся, будто и не в тюрьме сидит. Вот это у меня и были первые занятия в тюремном университете. Та еще школа жизни…
Вот я и писал сейчас, медленно, будто и вправду вспоминал прошедшие события. Понятно, что эту писанину заберут и заставят написать еще раз. И еще раз. Пока перо из рук падать не начнет. Потом будут сравнивать, где что написано, есть ли разногласия, после этого пойдут вопросы с подковыркой, где меня будут пытаться подвести к неточностям и раскручивать эту ошибку. Вот сейчас уже пора поторопить меня, чтобы писал быстрее и времени на раздумья оставалось все меньше. Видать, Реваз Давидович учился в той же школе, что и следаки, пытавшиеся расколоть моего знакомца, потому что не успел я закончить первую страницу, как он буквально выдернул листочек из моих рук и сказал:
– Петр Николаевич, вы там что, «Войну и мир» писать собрались? Мы так до утра не закончим. Поторопитесь!
– Сами же сказали, любой чох вспомнить, – возмутился я. – А как раз это труднее всего дается.
– Ладно, подробностей про то, как водитель раскурил цыгарку со второй спички и жаловался, что газетная бумага слишком воняет при использовании на самокрутки, не надо, – смилостивился Чхиквадзе. – Только про госпиталь.
– Хорошо, – кивнул я и приступил к новой главе печальной повести.
Вскоре к моему старому знакомому подключился совсем невежливый коллега: представляться мне он посчитал лишним. Впрочем, как и разговаривать со мной. Лет сорока, ничего примечательного, петлицы батальонного комиссара. Они с Чхиквадзе сидели в углу, как голубки, Реваз только успевал дергать из моих рук новые листики, из чего я сделал вывод, что этот новенький – его начальник, и они продолжали шушукаться, склонив головы друг к другу. Их понять тоже можно. Весь ход войны меняется. Целые фронты сдвинутся с места, люди получат новые звания, ордена. Ну а кого-то закопают.
Примерно через час прибежал Михеев, тот самый, что в прошлое мое сидение здесь приносил нам чай и бутерброды. Он передал начальникам пакет, который они немедленно распотрошили и начали изучать. Зуб даю, показания особиста, бывшего со мной в госпитале. Судя по толщине стопки, там, наверное, были еще и показания всех, кто меня там видел.
А у меня при вспоминании о бутербродах от Михеева явно заурчало в животе. Да так громко, что начальники оторвали головы от чтения и посмотрели на меня.
– Извините, – сказал я. – Просто целый день не ел, конфуз вышел.
– Михеев! – громко крикнул Чхиквадзе и продолжил, когда тот засунул голову в приоткрытую дверь: – Три стакана чаю нам принеси. И бутербродов старшему лейтенанту.
Я как раз пошел на второй круг описания допроса оберфельдинтенданта, так что неожиданное подкрепление пошло мне на пользу. Удивительно, но третьего раунда не последовало. Второй экземпляр они даже читать не стали, а дали мне назад первый отчет, и Чхиквадзе сказал:
– Читай.
– Что значит «читай»? – переспросил я. Мне и в самом деле было непонятно, что читать, да и в любом случае репутация туповатого малого при общении со всякими следаками лишней не будет.
– Допрос читай, вслух. В лицах, – зачем-то добавил Чхиквадзе. – Можно без выражения, но не части и не медли, обычно, как разговаривали.
Я и прочитал, не особо-то много там и было, того допроса. Указывал только, что вроде как тут он захрипел и замолчал, а тут закашлялся. Вот не помню эти хрипы с кашлем, постоянно он задыхался, так что извините, дорогие товарищи.
Особисты слушали, не перебивая, и только когда я сказал: «Тут он посинел, и я пошел звать врача», пришедший подал-таки голос:
– Четыре минуты сорок секунд.
Чхиквадзе кивнул, причем, как мне показалось, довольно, и встал.
– Все на сегодня, товарищ старший лейтенант, – сказал он безо всяких эмоций. – Сдайте оружие и удостоверение. Переночуете на гарнизонной гауптвахте. Завтра продолжим.
Я достал свой ТТ из кобуры и подвинул его по столу в сторону особиста. Потом достал документы. Тот все сгреб аккуратно, открыл сейф, положил на полку и закрыл дверцу.
– Ну все. Михеев! – позвал он. – Отвезешь старшего лейтенанта на гауптвахту, пусть его там разместят. Поудобнее, – добавил Чхиквадзе.
До гарнизонной губы ехать было всего ничего. Михеев сидел впереди, я сзади. Не прошло и десяти минут, как шофер остановился перед воротами мрачного здания за высоким забором на Зеленодольской. Мой провожатый постучал в калитку, через пару минут пришел дежурный, вроде сержант, в темноте не видно. Они пошептались, меня позвали и вежливо провели в камеру для комсостава. Даже портупею не забрали! Да что портупея, из карманов даже вытащить ничего не заставили! Странная губа, однако. Впрочем, камера выгодно отличалась от солдатской: и койка не убрана, и застелена, кроме одеяла даже простыня с подушкой имеются, полотенце. В углу стояла еще одна койка, на которой кто-то спал, укрывшись с головой. Санаторий, а не гауптическая вахта, доложу я вам. В таких условиях я до конца войны сидеть готов!
Дверь захлопнулась, и я сел на кровать. Сосед мой зашевелился, повернулся и спросил:
– Слышь, земляк, закурить есть?
Какой-то у него странный акцент, и не разобрать поначалу.
– Извини, не курю, – ответил я. Как-то не до чужой нужды в куреве сейчас.
В тусклом свете дежурной лампочки я видел только силуэт соседа. Возраст, даже приблизительно, в такой темени не определить, не говоря уж об остальных деталях.
– Ильяз, – встал тот и протянул мне руку. Камера была не очень большой, даже ходить никуда не надо.
– Петр, – представился я. Общаться особо не хотелось, не до знакомств сейчас.
– Второй день здесь сижу, со скуки скоро сдохну, – объяснил мой сосед. – Газеты довоенные еще, половина на самокрутки вырвана. И можно читать устав гарнизонной и караульной службы. Уж лучше с бойцами на плацу строевой заниматься, честное слово!
Наверное, татарин. Вроде и правильно говорит, но вместо «ч» у него получается «щ». Щестное слово. И букву «п» он произносит как-то странно, почти «б» получается.
– Татар? – наугад спросил я. Был у нас в бригаде татарин, кое-чего нахватался.
– Эйе! – ответил Ильяз. – Хам син?
– Э-э… я советский человек, – улыбнувшись, сказал я. – Но по-татарски почти не говорю, так, несколько слов знаю.
– Эх, а я думал, земляк, – расстроился сосед. – За что на губу попал?
– Да так, переночевать привезли, – объяснил я. – Вроде ничего не натворил, так, чтобы большим людям поудобнее меня на беседу позвать было. А ты за что?
– Начальника обидел. Не виноват, а обидел, – с грустью ответил Ильяз.
– Это как? – заинтересовался я.
– Ну ты же слышишь, как я говорю? – спросил он. – Я же не виноват, что так буквы произношу. А тут построили батальон на плацу, я дежурный. Командиры приехали, генерал, полковник. Нужные вещи рассказывали. А тут полковнику звонят, срочно зовут. Я, как положено, подхожу, говорю: мол, товарищ генерал, разрешите обратиться к полковнику Ебишину. Все смеются, а он обиделся. Трое суток дал…
Посмеялись, поговорили еще немного, Ильяз рассказал о себе. Оказалось, тоже сапер, младший лейтенант. А еще слесарь, и токарь, и электрик немного, и по строительству. Золото, а не человек. Но в итоге я попросил прощения: устал очень, сил нет. Сосед лег на свое место, начал устраиваться и я.
Разговор с младшим лейтенантом немного отвлек, но именно что чуть-чуть. Надо подумать, какие у меня плюсы, а какие минусы. Я снял сапоги и лег на койку. Жестковато, конечно, но бывало и хуже. Так, что это было в конце? Понятно, замеряли приблизительное время моего придуманного допроса. А что перед этим было? Принесли пакет. Скорее всего, особист в госпитале расспрашивал, сколько времени я провел в палате один. А они решили сверить эти показания с моими. Да, не точно, плюс-минус минута, но Чхиквадзе вроде был доволен. И что это значит? Кирпонос сказал, что в первый раз Реваз сделал так, как он ему велел, значит, он должен вроде как быть на моей стороне. Ну, по моим подсчетам, пробыл я там минут пять.
Что касается трупа… Наследил я там? Не особо, трогал кровать, клеенку. Даже если пальчики катать будут, ничего удивительного, опирался, поправлял, все объяснить можно. Сделают вскрытие? Да хоть сто раз! Я вовремя вспомнил рассказ Власа, того самого старого вора. Это он научил меня трюку с клеенкой. «Только дураки душат подушкой и надеются, что никто ничего не найдет. Перья, Петя, простые куриные перья, их находят в горле, и менты себе рисуют палку за раскрытое дело!»
Кто знает, что еще там всплывет до утра? Хрен его знает, товарищ старший лейтенант. Завтра узнаем. А самое главное, утром станут известны результаты авиаразведки. Ночь вон какая: месяц тоненький, новый, зато ни облачка, звезды горстями разбросаны, только летай да смотри, особенно если знать, куда лететь и что смотреть.
Наверное, тут меня и сморило, потому что проснулся я только утром, да и то не сам, а дежурный, младший сержант, зашел и аккуратно потряс меня за плечо:
– Товарищ старший лейтенант! Просыпайтесь! За вами приехали!
Я сел, протер глаза.
– Умыться принеси, – буркнул я.
– Это сейчас, секунду. – Он метнулся из камеры, не закрывая дверь, и принес ковшик с водой, ведро, подал висевшее на гвоздике вафельное полотенце, не очень новое, местами протертое до дыр, да ничего страшного, было бы чем вытереться.
Я плюхнул водой в лицо, прополоскал рот. Воспользовался полотенцем, провел рукой по щеке. Непорядок, конечно, щетина. Но мой вещмешок с мыльно-рыльными принадлежностями остался в приемной, наверное. Аркадий просто задвинул его куда-нибудь, чтобы глаза никому не мозолил. Ладно, нечего тянуть, надо ехать. Чисто выбритое лицо ничем не поможет, если мои слова не подтвердятся. Хотя, конечно, и наказывать меня вроде не за что: ну передал показания умирающего немца, и что? А то, Петр Николаевич, что гонцам с плохими вестями до сих пор рубят головы.
Ладно, что-то меня не в ту сторону повело. Ничего еще не кончилось. Сейчас все и узнаем.
Из-за утреннего шевеления проснулся и Ильяз, хотя время было еще раннее, до подъема на губе оставалось, наверное, с полчаса.
– Доброе утро, – поздоровался он. – Уезжаешь?
– Да, пора, – подтвердил я, отряхивая с гимнастерки непонятно как прилипшую соломинку. – Как хоть фамилия твоя? А то так до конца и не познакомились.
– Ахметшин. Младший лейтенант Ахметшин, сорок пятый инженерный полк.
– Про полк помню. Ладно, давай прощаться, может, и свидимся еще!
Попрощался с грустным Ильязом, вышел из камеры. Привез меня водитель, наш, из управления, безо всякого сопровождения. Михеев встречал на посту у входа. Я почему-то вспомнил, как мы сюда впервые приехали с Кирпоносом. Вроде и времени немного прошло, а сколько всего наворочено уже. В кабинете меня ждал Чхиквадзе, что-то писал. Увидел меня, перевернул листок написанным вниз и отодвинул в сторону. Я прошел, остановился перед столом.
– Присаживайтесь, товарищ старший лейтенант, – сказал особист. Пока без эмоций, ничего не понятно.
Я сел, Чхиквадзе пошел к сейфу, открыл и достал мои документы и пистолет. Молча положил на стол передо мной. После этого взял лежащую на стуле папку, посмотрел в нее, потом снова на меня.
– Сведения, предоставленные вами, подтвердились. Благодарим за службу. Можете возвратиться к исполнению своих обязанностей. – И закрыл папку. Зачем она ему нужна была?
Я сгреб вещи, рассовал по карманам.
– Разрешите идти?
– Идите.
Через минуту я был в приемной. Масюк сидел спиной к входу и что-то писал. Дверь кабинета Кирпоноса была открытой, он часто так делал, когда отходил куда-то ненадолго.
– Привет, Аркаша. А где мой вещмешок? А то я никак побриться не могу, хожу как дикобраз. Да и погладиться надо.
– Привет. – Он встал, широко улыбнулся, шагнул мне навстречу. – А я с утра, как сводка прошла, что танки нашли, жду, когда тебя отпустят. Тут у нас после твоего ухода такое началось! Забегали как тараканы! Хрущев приехал, я думал, окно вылетит, так кричал. Что тут одни паникеры окопались, всех расстрелять надо и всякое такое. Ну, ты слышал, знаешь. А утром приехал тихий, хоть и взволнованный, поздоровался, минут десять как уехал.
– Уехали, и хорошо! – раздался густой бас из дверей приемной. Мы с Масюком оглянулись – это был Буденный. Ну прямо так, как изображают на картинке. Усы вразлет, густые брови…
– Здравия желаю, товарищ маршал Советского Союза! – поздоровался Аркаша. Я лишь приложил руку к фуражке, которую не успел снять.
– Здорово, богатыри! Михаил Петрович у себя?
– С минуты на минуту будет, – ответил Масюк. – Может, чаю?
– А давай!
Маршал уселся на место Аркаши, посмотрел на меня:
– А ты новенький здесь, да? Раньше другой был вроде, помоложе.
– Так точно, на этом месте службы недавно. Лейтенант Ювачев погиб.
– А фамилия твоя как? Раз служишь здесь, я тебя должен знать.
– Старший лейтенант Соловьев, товарищ маршал!
– О, так я про тебя слышал! Да ты сядь, что ты тянешься, как на параде? – Буденный показал на стул, на котором я перед этим сидел. – Это же ты узнал про поворот Гудериана?
– Я.
– Да уж… Но молодец, спасибо, выручил здорово. – Он жестом остановил меня, готового сказать, что на моем месте мог оказаться любой. – Как представлю, что Хайнц Виильгельм фланги нам режет… В Ставке, конечно, беготня теперь. Но зато нам дают новые штурмовики Ил-2. Штурмовать колонны Гудериана. Слышал про такие?
– Нет, откуда, – мотнул я головой. Не хватало еще проколоться на том, чего сейчас почти никто не знает. Иначе я на такое подозрение попаду… Конечно, про то, что Илы поначалу не очень прижились на фронте, я знал. Рассказывали знакомые пилоты. И технических наставлений не было, и сами самолеты с дефектами. Сам факт того, что за тридцать вылетов давали Героя, уже говорит о многом. Мало кто из летчиков дотягивал до тридцатого, юбилейного. На фронте слухи ходили, что один из полков за один день сразу одиннадцать Илов потерял. Почти все, что перегнали из тыла. Так сказать, поставил рекорд. Потом-то, уже в 1942 году работу штурмовой авиации наладят. Дефекты поправят, пилотов выучат. Но сейчас…
Масюк принес чай, баранки. Буденный, громко отдуваясь, начал пить, взял кусковой сахар, засунул за щеку.
– Что, Хрущ пьет вам кровь-то тут? – Маршал отставил стакан, пригладил волосы.
Мы деликатно промолчали.
– Пьет, пьет, – покивал сам себе Буденный. – Он такой, строит из себя недалекого крикуна да скандалиста, а человек хитрый, скрытный. Вот у Хозяина во время застолий изображает клоуна, гопака танцует, народ веселит, но вот попомните меня…
Что попомнить, мы так и не узнали: в приемную быстрым шагом зашел Кирпонос.
– Семен Михайлович? А я тебя еще вчера ждал.
– Не вышло вчера. Как прилетел из Москвы, сразу к тебе.
– Ну пойдем, есть что обсудить.
Я успел и побриться, и переодеться, а Кирпонос с Буденным продолжали обсуждать новости. Ненадолго к ним присоединился Тупиков, но, наверное, совещание с его участием было запланировано на потом, когда штабные оценят новые данные. Выйдя из кабинета, он не ушел, а остановился около меня. Я прекратил мучить пишущую машинку, встал:
– Товарищ генерал-майор?
– Ты, Соловьев, зла на меня не держи. Сам понимаешь, сведения твои… как снег на голову. Короче, не серчай. – Он развернулся и вышел из приемной. Чудны дела твои, господи: это с каких таких пор генерал у старлея прощения просит? Видать, проняло и Тупикова.
Может, теперь начштаба и поживет подольше, а не ляжет рядом со своим комфронта в сентябре. Мужик он грамотный, отзываются о нем штабные очень хорошо. Я зла на него и не держал. Действительно, мало ли чего в горячке не наговоришь. А ответственность на них висит не в пример нашей.
Наконец, вышел и Буденный. Махнул нам рукой, чтобы не вставали, и ушел. Обычно мы и не вскакивали, если кто заходил или выходил (когда работать, если каждую секунду вскакивать будешь), но все же маршал Советского Союза не каждый день заглядывает.
– Соловьев! Петр! – позвал Кирпонос. – Дверь прикрой, присаживайся, – добавил он, когда я зашел.
Я сел, думая, зачем он меня позвал. Комфронта взял из стопки на углу стола папку, не верхнюю, где-то из середины, и подвинул ко мне.
– Читай. Думаю, тебе надо это знать.
В папочке было не особо много содержимого. Несколько листочков всего. Сверху лежал мой рапорт, или как его назвать, который я вчера писал у особистов. Сейчас в уголке он был подколот скрепкой, чуть криво, и я машинально ее поправил. Синим карандашом кое-где, не очень густо, были сделаны какие-то непонятные мне отметки, но я на них смотреть не стал, все равно сейчас не до того, чтобы расшифровывать чьи-то галочки и крючочки. Так что это я отложил в сторону, ничего нового для меня здесь нет.
Следующим был протокол судебно-медицинского исследования тела фон Брока. Хорошо хоть на машинке напечатан, врачебные каракули разбирать радости мало: врачи карябают как курица лапой. Впрочем, и это не спасло: документ только казался написанным на русском языке, я понимал в нем далеко не все. Вот что такое пятна Тардье? И на кой хрен тут пишут про нерезко выраженное венозное полнокровие внутренних органов? А размеры правой почки сорок пять на сто пять на сорок восемь миллиметров? Это много или мало? А вес сердца триста восемьдесят граммов? Спасибо, это пролистаем. Вот, в конце пишут: данных за смерть от механической асфиксии нет, выявленные признаки неспецифичны. Вот это хорошая новость, а я время тратил на пятна и правую почку вместе с левой. Не обманул Влас, все правильно насоветовал, сработала клееночка.
А следующим лежал листочек, с которого и следовало начинать. Что ж его Михаил Петрович сверху не положил? Я бы на остальное и внимания не обращал! Товарищ Чхиквадзе, который Реваз Давидович, сообщал благодарному читателю, что при проверке сведений, предоставленных старшим лейтенантом Соловьевым, никаких косяков в его поведении не выявлено. Нет, конечно, там про это все было напечатано русским по белому скучными канцелярскими словами, я вам, друзья, просто перевожу на нормальный язык. Еще раз: Соловьев молодец, нигде не соврал и ничего не нарушил. Дайте ему дополнительную пайку и на просмотр кинофильма с актрисой Орловой посадите в первый ряд.
– Спасибо, товарищ генерал, за доверие, – сказал я, закрывая папку и двигая ее от себя.
– Тебе спасибо, Петр Николаевич, – ответил комфронта и, поднявшись, пожал мне руку. – Сам понимаешь, проверка была обязательна. Даже если бы я или Тупиков такие сведения предоставили, все равно проверяли бы. Все, хватит прохлаждаться, работать давай, а то Масюк тут зашивается уже: видишь, Гудериан к нам едет, торопится, болезный.
– Извините, товарищ генерал, один вопрос еще, – решил я ковать железо, пока начальник добрый.
– Что? – Кирпонос поднял голову.
– Помните, вы в Москве Берии говорили, что я буду участвовать в подготовке взрывных работ с нашей стороны?
– Было такое, помню. Говори уже, не тяни!
– Да я сегодня познакомился с одним младшим лейтенантом из сорок пятого инженерного полка. Толковый парень, рукастый. Нельзя ли его к нам прикомандировать? Пригодится.
– Зовут его как? – Комфронта открыл записную книжку.
– Ахметшин Ильяз, младший лейтенант. Он сейчас на гарнизонной гауптвахте.
– Натворил чего? – Карандаш завис в воздухе.
– Пострадал из-за дикции. – Я рассказал Михаилу Петровичу про полковника и чудесное превращение его фамилии.
– Значит, я буду Кирбоносом? – улыбнувшись, сказал генерал. – Это терпимо. Будет тебе младший лейтенант, жди.

Глава 4

Штаб лихорадило, комфронта теперь ночевал прямо в кабинете – ему принесли кожаный диван. Все были уверены, что Киев удержать получится, но энкавэдэшное начальство уже готовится к сдаче города.
Группы взрывников начали прибывать в первых числах сентября. Откуда? А кто же мне скажет, это вы с такими вопросами куда повыше. Мне не говорили – я не спрашивал. По мне, так и без разницы. Лишь бы свое дело знали. Армейские саперы из отряда Голдовича минировали ближние подступы к городу, и я с ними почти не виделся. Самого полковника, красивого еврея с высоко поднятой головой, я пару раз встретил, когда он приезжал на какие-то совещания.
А вот начальника Голдовича, командующего 37-й армией, я увидел совсем недавно. Знаменательная встреча, дорогие друзья, я даже охренел, не побоюсь этого слова. Когда этот высокий генерал в очках с круглыми стеклами прошел через приемную, я замер, аж дыхание перехватило. Знаете, говорят, в Южной Америке есть змея длиной десять метров. Анаконда. Вот такая мимо меня и проползла. Аркаша заметил мою оторопь, толкнул в бок.
– Ты… знаешь, кто это? – спросил я, глядя на закрывшуюся за генералом дверь.
– Конечно, – сказал Масюк. – Я не только генералов всех знаю, но и полковников, и даже почти всех подполковников. А уж командармов даже со спины среди ночи узнаю. В том числе и Власова. Крутой мужик. Ты же знаешь, что он командовал лучшей дивизией Красной Армии? За полгода поднял!
Конечно, крутой. А еще он будет шикарно командовать РОА и целовать в жопу Гитлера. И плевать мне, что он немцам под Москвой вломил. И без него найдется кому покомандовать. Может, немцы теперь и вовсе до столицы не дойдут. А гниду эту надо задавить сейчас. Понятное дело, командарм не босяк какой-нибудь, в темной подворотне его втихаря не подловить. Так что надо думать, понемногу выяснять, где, что и как.
Самый простой способ, который напрашивался для акции по устранению этого куска дерьма в генеральском мундире – тот, что мы с Верой провернули в Житомире с диверсантами. Но, немного поразмыслив, я этот вариант отмел.
Во-первых, залезть под машину Власова, чтобы прицепить там гранатку, не получится: во дворе управления постоянно кто-то крутится, от постороннего взгляда не спрятаться. Во-вторых, при таком варианте обязательно пострадают те, кто будет с генералом в машине: водитель, сопровождающие. А своих просто так я убивать не готов. Даже если с ними вместе погибнет такая вот гадина. Ладно, время есть, никуда он от меня не денется. Что-нибудь придумаю. А не получится здесь – в отступление с ним пойду, в болоте притоплю!

* * *

Взрывников – армейских и от НКВД – собрали в Доме Красной Армии. Не в концертном зале, конечно, в лекционном, да и то потому, что решили, так удобнее будет. Все равно сейчас здесь ни концертов, ни лекций не проводят. Не до того, и двух недель не прошло, как отбили первый штурм. Я приехал минут за десять до начала, на входе меня встретил младший политрук, проверил документы и провел к месту сбора. В зале сидели человек двадцать: от старшего сержанта до капитана. Видать, кто-то предупредил их, чтобы особо не рассредотачивались, потому что все кучковались вплотную к столу. Я прошел и сел на правом фланге: и видно все, и к двери поближе.
Почти сразу за мной (ждали, что ли?) вошли полковник и майор, прошли к столу, сели. Следом за ними проследовал сержант, который нес прорезиненный мешок с чем-то очень тяжелым: видно было, тащить ношу ему весьма нелегко. Полковник, лет сорока, сутулый, с широкими, по-детски пухлыми губами, что-то тихо сказал ему, когда он поставил мешок на пол, сержант вытащил из него ящик примерно сорок на сорок и высотой сантиметров тридцать и, поставив на стол, отошел в сторону. Из мешка выглядывал таких же размеров металлический прямоугольник.
Полковник откашлялся и встал.
– Товарищи, – начал он. – Вас всех здесь собрали для того, чтобы довести подробности вашего задания. Сведения, которые вы сейчас получите, абсолютно секретные, поэтому никаких записей вести нельзя.
Народ немного погудел недовольно, но совсем чуть-чуть, дисциплина все же, и все быстро зашелестели тетрадями и блокнотами, пряча их назад в планшеты.
– Перед вами то, с чем вы все в ближайшее время будете работать. – Он снял с ящика на столе корпус, под которым оказались какие-то радиодетали. – Это радиоуправляемый фугас Ф-10. Не буду вдаваться в исторический экскурс: с одной стороны, вам это вряд ли поможет, а с другой – эти материалы тоже секретные…
Полковник оказался знатоком своего дела: сначала испугал, потом успокоил. Показал, насколько прибор сложен в конструкции, а потом надел на блок управления, лежащий перед ним, снятый недавно корпус и начал рассказывать так, будто перед ним сидят слабо соображающие дети дошкольного возраста. Уж если после такого рассказа останется кто-то, не понявший, как с этим фугасом работать, то я этих деятелей сразу отправлю назад. Такая власть у меня есть. С оговорками, но имеется.
После теории, как водится, практические занятия. Про Ф-10 я только слышал, работать не приходилось. Очень уж штучный товар, слишком сложная конструкция. Да и ставить такую дуру, где тридцать пять кило только основного блока, можно только на такие объекты, где на стоимость не смотрят. Потому что за одно такое изделие можно простых мин нашлепать – мало не покажется. Так что работать будем с золотыми зарядами, не меньше!
Через час с небольшим объявили перерыв. Народ потянулся на перекур, я подошел к начальникам, представился.
Полковник протянул руку:
– Старинов, Илья Григорьевич. – Он широко улыбнулся, отчего его лицо вмиг стало добрым и таким далеким от мин, взрывчатки и прочего смертоубийства. – Я у вас на пару дней всего, организовать все и скоординировать. А дальше сами: у меня дел по месту службы невпроворот.
Ни хрена себе, вот это встреча! Да я теперь эту руку неделю мыть не буду! Дедушка советского спецназа – и со мной запросто! Да этот человек мостов взорвал больше, чем я в жизни видел. А сколько его ребята немецких эшелонов под откос пустили… Да уж, видать, всерьез там наверху обеспокоились, раз такого аса прислали.
Поговорили, решили после занятий поехать и посмотреть места будущих взрывов, как говорится, на местности. Одно дело – на карте, другое – в жизни. Спросил, когда заканчиваем, вызвал из управления машину.
Решив отлить, чтобы ничего не мешало учебе, я зашел в сортир. Там тоже стояли слушатели, смолили сигареты и обсуждали потихоньку то, куда их занесло. Один лейтенант бурно сомневался в реальности затеи: мол, никуда это все не годится, приборы сложные, хрен его знает, как сигнал пройдет да как среагирует. Короче, разлагал коллектив. Вот же жопа с ручками! Вроде и отбирают их тщательно, и проверяют, и инструкциями по самую маковку загружают, а обязательно найдется вот такой умник, который лучше всех знает, как правильно сделать. Как в том анекдоте: все в говне, и тут выхожу я, весь в белом.
– Лейтенант, представьтесь! – Я решил закончить всю эту байду в зародыше, чтобы никому неповадно было ляпать тут языком вместо учебы.
– Лейтенант Левченко, командир взвода спецминирования Главного военно-инженерного управления, – ответил он, нисколько не смутившись. Мол, знай наших, я вон из каких заоблачных высот прибыл, а вы тут до сих пор в местном навозе плаваете.
И тут меня как осенило. Точно, был такой Левченко, известная личность. Его оставили в Киеве для того, чтобы довести дело со взрывами до конца. А потом не то он в плен попал, не то сам сдался и выдал немцам кучу объектов. Рассказал мне об этом Вася Курочкин, мы с ним из окружения выходили. Хороший парень; жаль, погиб в перестрелке, так до наших и не дошел. Из всей группы тогда из города смогли выбраться единицы.
Ладно, лейтенант-спецминер, посмотрел Киев – и хватит. Езжай назад, спасайся от плена. Может, и правда, тебя захватили не по твоей воле. А человек слаб: один раз мошонку дверью прижмут – расскажешь даже, какой величины лист лопуха был, которым ты в детстве задницу вытирал. А что дурак – так это, говорят, нигде не лечится. Сейчас занятия закончатся, и я тебе организую отбытие на исходную позицию.
Обучение продолжилось. Теперь Старинов рассказывал о закладке мин на неизвлекаемость. Вот это до каждого сапера доводили, было такое. И у немцев метода была. Да у каждого мало-мальски опытного минера свои улучшения имелись.
Помню, в конце сорок четвертого и мы все это немного доработали и улучшили. Без ложной скромности, и мой вклад в том есть. Так что я дождался, когда полковник закончит, и влез:
– Разрешите дополнить?
Старинов глянул на меня с интересом, все же его изобретение:
– Слушаем, товарищ старший лейтенант.
– Если вот здесь и здесь… – И я выложил быстро нарисованную схему. – Надо такую вот проволочку, с изгибом. А тут…
Не знаю, пошло ли оно тогда в дело, пока бумаги ходили, и война кончилась, но почему сейчас не попробовать?
– Интересно, а ведь может сработать… – задумавшись, произнес Илья Григорьевич. – Спасибо, товарищ старший лейтенант.
– Служу Советскому Союзу.

* * *

Вопрос с Левченко я решил тут же, зайдя к начальнику курсов. Сказал, что лейтенант, конечно, грамотный, только вот язык как помело. Нечего ему тут делать. Майор записал что-то у себя, поблагодарил за бдительность, и я пошел со спокойной душой.
Возле входа уже стояли Голдович и тот самый майор, который присутствовал на занятиях. Когда я представился ему и Старинову, он только кивнул и пожал мне руку. Шифруется, секретность блюдет. Сели в штабную «эмку», ждавшую нас неподалеку от входа в Дом Красной Армии, и поехали на Крещатик: именно там располагались основные объекты. Смотреть на эту улицу, которую совсем скоро мы своими руками превратим в груду развалин, было больно. Смогут ли потом построить такую красоту? Майор о чем-то разговаривал с Голдовичем, они что-то уточняли на схеме, а я просто глазел в окно. Когда такие зубры говорят, таким, как я, лучше помолчать.
Мой час наступил на Крещатике. На время я стал если не самым главным, то уж точно не с боку припека. Потому что у меня был гроссбух, в который я заносил название объекта и говорил, сколько взрывчатки, когда и откуда сюда привезут с армейских складов. Чтобы не получилось так: машина приедет, а встречать некому. Тем более что основная часть работ будет вестись глубокой ночью.
На площади Калинина я посмотрел в сторону и как в первый раз увидел киевский небоскреб, торчавший над всей окружающей местностью. Сколько раз мимо проходил, проезжал и только сейчас подумал, что для моей задумки этот дом пригодится.
– Извините, а это здание?.. – Я кивнул на эту громаду не то одиннадцати, не то двенадцати этажей высотой.
– Дом Гинзбурга? Начали завозить взрывчатку в подвал, жителей выселили уже, – буркнул Голдович, недовольный тем, что я его прервал.
Я еле дождался, пока поездка закончится. Этот дом нужен мне!
Аркадий, увидев меня, несказанно обрадовался. Будто наконец-то встретил дорогого родственника или лучшего друга после долгой разлуки.
– Петя, зашиваюсь, с ног валюсь! Веришь, с утра только воды на бегу выпил, не жрамши и не срамши. Спасай, а то так скоро придется потратить казенные патроны, чтобы дать залп над моей могилкой! Опять этот телефон! – Он с ненавистью посмотрел на эбонитовое чудище, заливавшееся на столе.
– Я прикрою, – успокоил я Масюка. – Сходи, перекуси что-нибудь, я тут пока буду держать оборону.
Аркадий ушел, я остался в приемной. Мне бы тоже поесть не мешало, но это подождет, сейчас надо поймать Кирпоноса, и желательно в хорошем настроении, да чтобы у него свободного времени хотя бы минут десять образовалось. Да уж, скорее марсиане прилетят и нам придется против них обороняться, как в той книжке Уэллса, тут и войне конец.
Но чудеса все же случаются. Буквально через пару минут из кабинета командующего вышли Тупиков с начартом Парселовым, и за их спинами послышался голос Михаила Петровича:
– Не закрывайте, пусть проветрится немного.
Но предательский сквозняк вместо свежего воздуха с громким хлопком захлопнул дверь, и я пошел ее открывать.
– Здравствуйте, товарищ генерал, – поприветствовал я его макушку, смотревшую на меня.
– А, Соловьев, – поднял голову комфронта. – Что там на курсах? С Голдовичем потом всё уладили?
– На курсах все в порядке, – доложил я. – Пришлось одного списать, домой отправить, слишком язык распускал. В остальном без нареканий. Люди собрались знающие, ответственные, поставленную задачу понимают и готовы выполнить ее любой ценой. С Голдовичем практически все вопросы решаем. Только вот еще… – добавил я, увидев, как Кирпонос опускает голову к документу, который он до этого просматривал.
– Опять что-то придумал? – немного недовольно спросил Михаил Петрович.
– Да. Разрешите изложить?
– Ну, излагай уже, – вздохнул Кирпонос. – Куда от тебя денешься. Только коротко и по существу.
– Первое. Мне надо остаться в Киеве. Ну, когда… – В разговорах между собой слова «сдать Киев» старались не употреблять, будто это было плохой приметой. Даже на мою недосказанность начфронта скривился как от зубной боли. – Есть соображения.
– И что же это за соображения, что кроме тебя сделать некому? На всем Юго-Западном фронте ни одного человека не найдется? – заинтересованно спросил Михаил Петрович. Что же, удивить его мне удалось, есть шанс, что хотя бы послушает до конца.
– Крещатик будет разрушен, так?
Он кивнул, соглашаясь.
– Но немцам захочется провести парад или что-то подобное. Столицу ведь возьмут, не хутор.
И снова Кирпонос молча подтвердил мои рассуждения.
– Самое удобное место для этого после площади Калинина – место перед университетом.
– Других мест хватает, – буркнул комфронта. Эх, Михаил Петрович, не могу же я вам сказать, что не догадываюсь, а точно знаю: именно там будет немецкий парад! И очень непростой парад.
– Пути подхода, близость к центру, много факторов за это говорят, – возразил я. – Понятное дело, там все будет оцеплено, муха не пролетит. Я считаю, что на параде обязательно должен присутствовать какой-нибудь главный немецкий генерал. Может, даже сам фон Клейст! Или еще какой туз из верхов.
– И тут ты вылезешь из канализационного люка и пиф-паф, уконтрапупишь гада, – насмешливо закончил Кирпонос. – Брось эти прожекты, Петр Николаевич, давай работать, чтобы не пустить Клейста в Киев.
– Не из люка, – спокойно возразил я. – Заложим фугасы, я примерно прикинул места и количество взрывчатки. Для этого мне понадобится саперный взвод и пара полуторок, имитируем ремонт водопровода, канализации, без разницы. За ночь управимся, лишний грунт вывезем, места закладки утрамбуем, через десять минут никто не скажет, что там что-то делали. А сигнал к взрыву подам я на радиомину.
– А тебе место на гостевую трибуну дадут? – спросил комфронта. – Сам говоришь, что там все оцеплено будет, а уж если какой начальник приедет, так и на километр не подберешься.
– Место у меня будет на самой лучшей трибуне, – сказал я. – На крыше дома Гинзбурга. Высота здания – метров пятьдесят, расстояние до университета – километра полтора по прямой. В бинокль или стереотрубу будет видно, когда начальники соберутся. Вот тут нам и пригодятся те самые радиоуправляемые мины, которые нам сегодня показывали. Ну и тротил с армейских складов. Дайте команду выдать побольше. Я и снарядами к гаубицам возьму.
Кирпонос задумался, покачал головой.
– А что вы вообще там минируете? Дай схему…
Я протянул комфронта документы, пояснил:
– Дома на Крещатике, кинотеатр и комендатуру, само собой мосты через Днепр: железнодорожный, Дарницкий, деревянный Наводницкий и мост имени Евгении Бош.
– А ты хочешь еще заложить фугасы на площади…
– Хочу.
– Ну, допустим. Тебе-то зачем оставаться? В городе будут действовать группы ОМСБОН НКВД – Берия уже мне телеграфировал. Они все исполнят.
– Для надежности. А ну кто сдаст схему минирования?
– Нет, я уверен, что мы удержим Киев. Незачем это все. Снаряды нужны УРам..
Хоть в лоб, хоть по лбу. Я чуть не вспылил, едва сдержал ругательства.
– А если под мостовой рванет? На площади? Детонация – и фьють… – Комфронта крутил документы в руках. – Погибнут простые жители. Нет, я не могу отдать такой приказ.
– УРы бы тоже надо заминировать… – невпопад ответил я, пожал плечами. – Разрешите идти?
– Подожди!
Кирпонос закряхтел, отпил остывшего чая из стакана. Сомневается.
– Место минирования на площади огородим, дескать идут строительные работы – никто не подойдет, никакой детонации не будет. Все сделаем аккуратно – комар носу не подточит. – Я решил все-таки попробовать сходить в последнюю атаку на комфронта. – У футболистов есть такая поговорка. Доиграем в раздевалке.
– Это как? – Кирпонос заинтересовался.
– А вот так. Если не получается на поле, а ставки высоки…
– Расшифруй.
– Нанести немцам максимальный урон. Ну а если не удержим Конотоп, и Гудериан прорвется? Вдарим как следует в Киеве. По их верхушке.
Генерал забарабанил пальцами по столу, потом тяжело вздохнул.
– Ладно, под мою ответственность. Напечатай распоряжения по складам, подпишу. Роту саперов я тебе тоже выделю. Все, иди, работай.

* * *

Я, повеселевший, рванул готовить документы, а тут в приемную осторожно заглянул Ильяз, улыбнулся. В его руках был сверток, в котором, судя по форме, лежала бутылка. Младлей смущенно улыбнулся, произнес:
– Бетр Николаевищ, есть минутка?
Смотри-ка… И отчество знает. Мы вышли в коридор, Ахметшин протянул мне авоську. В бумаге была бутылка «Хванчкары».
– Любимое вино товарища Сталина. И сбасибо, что вытащил меня с губы.
– Саперы своим помогать должны… – Я посмотрел этикетку, выпуск прошлого, довоенного года. – А разве Сталин не «Киндзмараули» любит? Ты сам-то какими судьбами здесь оказался? – Я решил пока не раскрывать карты, послушаем, что он скажет.
– Да вот, откомандировали меня сюда, а зачем, не сказали. Жду вот, в тринадцатый кабинет, там пока нет никого, дай, думаю, зайду. А то потом закрутится, мог бы не успеть.
Мы немного поболтали о том о сем. Ильяз оказался весьма подкован в делах штаба, разузнал про меня почти все. На орден посматривал с легкой завистью, заглядывал в глаза. И я решил больше не тянуть кота за что-то сзади.
– Меня прикомандировали к непростым москвичам, что приехали в город. Будем минировать важные объекты. Хочешь быть при мне?
– Очень хощу, товарищ старший лейтенант! Но надо закончить в этом тринадцатом кабинете…
– Не переживай, там все хорошо будет.
В тринадцатом кабинете вопрос решили быстро. Мы же в управлении фронта работаем или кто мы такие?
Тут завыла сирена воздушной тревоги. Нас опять начали бомбить – спустились в бомбоубежище.
И сразу оказались на «командно-штабном учении». Генералы и полковники спорили, как лучше остановить Гудериана. Выдвигались самые смелые идеи, военачальники раскраснелись, дошли до стадии «а я вот сейчас буду звонить в Ставку», «а вот товарищ Сталин сказал на съезде…».
Я уселся на табуретке, откинулся к стене. Закрыл глаза и попытался подремать немного.
Ко мне подвалил Масюк, прошептал:
– Петь, я у тебя бутылку «Хванчкары» видел…
Вот глазастый! Заметил, как я перекладывал добычу.
– Подарок или что?
– Взятка.
– Ага, я так и думал. Слушай, тут в соседнем крыле связистки сидят. Есть симпотные.
– На что ты намекаешь?
– Сходим, проведаем. Проведем разведку боем. Я вон гитару взял, когда ревун в штабе заорал. – Аркаша показал мне инструмент.
– Умеешь играть?
– А то! С меня музыкальное сопровождение, с тебя вино и рассказы про героические подвиги.
– Да они там работают!
– Связь поддерживают две девчонки. Еще две в смене про запас, в комнате рядом.
– Аркаш, я женат вообще-то.
– Да она и не узнает!
– Не пойду.
– Ну, пожалуйста! Побудешь просто для вида, потом смоешься.
Я представил себе дальнейшее, заржал. Да так, что генералы оглянулись на нас, цыкнули.
– А потянешь двоих-то? – Пришлось перейти на шепот.
– Ты сомневаешься? – Масюк подтянул ремень, поправил гимнастерку.
Я был на сто процентов уверен, что наглому адъютанту ничего не обломится, но стало даже интересно.
– Ну пошли, дон Жуан.
– Это кто еще такой? Из интербригад товарищ?
Я опять чуть не подавился от смеха.

Глава 5

Связистки были довольно-таки симпатичные. Стройные, фигуристые. Одна блондинка, с волосами настолько светлыми, что они казались выкрашенными белой краской, вторая брюнетка. Лет по двадцать пять, не больше. Аркаша, видать, вокруг них давно хороводы водил, потому что прошел, сел по-свойски, не спрашивая разрешения, и представил меня:
– А это, девчата, мой товарищ, Петя Соловьев. Настоящий герой, Кирпоноса нашего спас.
Девушки с любопытством на меня посмотрели.
– А это вот Надя и Люба, – представил их Аркадий.
– А мы вас немножко уже знаем, – улыбаясь, сказала Люба, круглолицая блондинка с одинокой полоской ефрейтора на петлицах. – Вы всегда такой серьезный, прям страшно становится. – И она захохотала, прижимаясь к плечу своей подруги, темноволосой Нади. Та была сержантом, наверное, поэтому вела себя немного посерьезнее. – Помнишь, мы хотели Петра Николаевича с орденом поздравить, а потом испугались и убежали? – Люба опять захохотала.
– Товарищ старший лейтенант, не обращайте на нее внимания, она у нас ужасно несобранная. Хохотушка, просто страсть какая-то! Мы тут такими вещами занимаемся, можно сказать, на нашем узле связи все управление держится, а она, знай себе посмеивается. И ничего мы тогда не испугались, просто вас вызвали куда-то.
– Хватит тебе, Надя, бурчишь как старуха столетняя, – улыбнулась Люба, поправляя выпавшую из-за уха прядь волос. – Давай попросим лучше товарища старшего лейтенанта спеть. У нас и гитара имеется.
– Так и мы с собой принесли, – показал на инструмент Масюк.
– Это у вас, товарищ Масюк, не гитара, а одно название, – заметила Надя. – Наверное, там гриф на веревке держится, чтобы не отпал случайно.
Скорее всего, в словах девушки было зерно правды, потому что Аркаша как-то потихоньку отодвинул свою гитару в сторону.
– Ну, давайте ваш инструмент, если он лучше нашего, – решил я спасти своего друга. А то застыдят девчата, потеряет авторитет.
Надя принесла гитару. Я сел поудобнее, провел рукой по струнам. Хм, а тут все по-настоящему, видать, кто-то занимается: и струны новые, и настроен инструмент как следует. Находят же время люди!
Я не стал ломаться и изображать из себя великого артиста, которого надо уговаривать выступить. Пришел петь – так пой, если умеешь. Кашлянув, чтобы прочистить горло, я начал. Новых, еще не слышанных здесь песен, решил не показывать: зачем выделяться, давать повод для ненужных вопросов? Я и довоенных вещей достаточно знаю, на всех хватит. Так что в ход пошли и «Как много девушек хороших…», и про сердце, которому так хочется любить, и про утомленное солнце. Даже про свидание у аптеки изобразил.
Смотрю, Масюк на почве любви к искусству уже присоседился между девчатами, то одной на ушко что-то пошепчет, то другой.
Открыли бутылку, разлили по стаканам. Связистки притащили немудреную закуску – ливерную колбасу, черный хлеб, пару помидоров. Под такую еду, конечно, сам бог велел беленькую, но и грузинское вино пошло на ура. Только быстро кончилось.
Девушки раскраснелись, начали о чем-то перешептываться. Делят нас, что ли?
– Старик, не ломай компанию, – тоже зашептал мне на ухо Масюк. – Уступаю тебе Любку.
Блондинку отдал. Щедрый.
– Давай, теперь ты нам спой. – Я передал гитару товарищу.
И тот спел. Голос у Аркаши оказался хорошо поставленным, и вдарил он по романсам. «А помнишь, как, бывало…», «Гори, гори, моя звезда…». Девчонки поплыли. Глаза заблестели, дыхание участилось. Тут я понял – дадут.
И что мне делать? Впору самому петь «Не искушай».
– Товарищ лейтенант, проводите в курилку, – первая решилась Люба, обращаясь ко мне.
Я встал, поправил гимнастерку. Сверху раздавались взрывы, бомбоубежище временами неплохо потряхивало. Романтика!
Мы вышли в курилку, я зажег спичку. Блондинка ловко затянулась, прикрыла глаза.
– Петя, а ты ведь женат?
– Как ты поняла? – удивился я.
– Ну ты и тупой, – засмеялась Люба. – У тебя кольцо на пальце.
И правда. Постоянно про него забываю: не привык еще.
– Ладно, я с женатыми не кручу любовь: потом все плохо заканчивается.
Я покивал, облегченно вздохнул. Пронесло. Мужчине отказать женщине, да еще привлекательной, намного сложнее, чем наоборот. А предавать Веру мне совсем не хотелось.
– Давай подождем полчаса. – Люба потушила папиросу в банке из-под консервов. – Думаю, ваш бравый адъютант и быстрее управится.
Довольный Аркаша появился через двадцать минут. Выглядел словно объевшийся сметаны кот.
– А вы тут чего лясы точите? – удивился лейтенант, подмигнул мне: мол, давай, не тяни.
– Пойду вздремну, – сказал я, протягивая Любе руку, прощаясь. – Устал я сегодня.
Масюк еще где-то блуждал, а я пошел в каморку, которую нам с Аркашей выделил комендант бомбоубежища.

* * *

Штаб 37-й армии был совсем рядом, километра три с небольшим гаком, минут сорок прогулочным шагом. Командный пункт организовали на открытой террасе над шестым этажом гостиницы «Прага». А Власов занимал номер на четвертом. Все это я выяснил быстро, просто поднявшись вместе с командующим наверх. И повод был хороший – Голдович. Надо мне с ним про дом Гинзбурга переговорить.
Я перед этим подумал: а почему я раньше Власова не видел? И, повспоминав, понял – только из-за своей лени. Когда мы с Кирпоносом сюда приезжали, я просто отсыпался в машине, здраво рассуждая, что был бы нужен, то позвали бы. Вот так и ходили мимо друг друга. Фамилию я его, понятное дело, в документах встречал, и часто, командарм все же, но подумать, что это и есть тот самый, ну никак не мог. Оттого и спал спокойнее.
Ведь и не поделишься этим ни с кем, не поверят. Сейчас он и вправду герой, без балды. По крайней мере, первый штурм немцев тридцать седьмая отбивала. И судя по донесениям, фашистам эти бои обошлись чуть ли не в сто тысяч боевыми потерями. Даже если на два делить, и то до хренища получается.
И вякни я кому, что вот такой замечательный парень, орденоносец и любимец вождя, через год положит вторую ударную и пойдет служить немцам верой и правдой, – пристрелят, не задумываясь. Так что только сам, никого не привлекая, и чтобы никто даже подумать не мог бы. Лучше всего, конечно, чтобы никто не заподозрил ничего. Так, несчастный случай. Споткнулся, упал и на ножик наделся. Восемь раз подряд. Спиной. На крайняк можно и бабах устроить. Гранату к двери привязать, например. Открыл дверь, а тут тебе под ноги «лимонка». И собирай кусочки по окрестностям. Или под кровать прицепить пару кило тротила: лег человек спать, а тут часа в три ночи его взрывной волной на улицу полетать выносит.
Одно только и останавливает: номер на четвертом этаже заперт, и хоть часового у двери нет, но крутится народ поблизости. Но это все – результат одного посещения, несколько минут всего. Я смог пройти на этот четвертый этаж, меня никто не остановил, только через пару минут спросили, кого я ищу. Я буркнул, что промахнулся с этажом, и пробегавший мимо капитан потерял ко мне всякий интерес.
Тут где-то на лестнице я услышал Голдовича и поспешил к нему. Он махнул мне рукой, не останавливаясь, и через минуту мы оказались у него в кабинете.
– Говори, что хотел, – сказал он вместо приветствия. – Времени мало, мне на позиции сейчас ехать, что-то с мостами начудили. Как же оно все надоело, криворукие эти… – махнул он рукой. – Лучше бы я в своем четвертом корпусе остался.
– Александр Иванович, я насчет дома Гинзбурга. – Я решил не тянуть. – Отдайте его мне!
– Для чего? Его мы будем готовить к взрыву в последнюю очередь…
– Я там тайный штаб организую. Очень удобно наблюдать за окрестностями.
Голдович задумался, забарабанил пальцами по столу.
– Что-то в этом есть… – Голдович пошел, открыл соседний кабинет: – Борисов!
Навстречу поднялся плотный майор.
– Это Соловьев, адъютант комфронта, он забирает у нас дом Гинзбурга, – выпалил скороговоркой Голдович. – Подготовь приказ и документацию, я сейчас чего-нибудь перехвачу и подпишу. Да! Соловьев! Чтобы остатки взрывчатки нашей вернул до последнего грамма! Я проверю потом!

* * *

Майор Борисов не поленился поехать со мной на объект и самолично показал, где и что сделано, сверяясь со схемой.
Оказалось, что небоскреб уже вчерне подготовили к взрыву: в несущих стенах сделали отверстия для толовых шашек, провели и даже заштукатурили провода.
Приемка и сдача прошли на пыльном подоконнике площадки между первым и вторым этажом. Мы пожали руки, и он уехал. А я снова спустился в подвал, гремя связкой ключей. Надо договориться о смене часовых, провести телефон, да и вообще, обустроиться здесь. Сейчас, когда жильцов выселили, пустая громадина изнутри казалась еще больше, чем снаружи.
Я еще походил немного, посмотрел, потом взял папку с документами и поехал в управление фронта.

* * *

Ильяз без дела не сидел. Понятно, что заняться саперу всегда есть чем, но этот парень, казалось, взваливал на себя всю работу, какую только видел. Увидев меня, вылезающего из «эмки», он подбежал и начал докладывать о ходе подготовки к «ремонтным работам» возле университета. Лейтенант высыпал на меня столько подробностей, что я не выдержал и просто просил:
– Ты мне скажи: все готово?
– Так я же говорил с самого нащала, щто готово, – торопливо ответил он. – Выезжаем в восемь вещера. Ограждение устанавливать двадцать минут, тут же нащинаем вскрывать бокрытие, укладка зарядов на бервом ущастке…
– Ты, наверное, забыл, что мы вместе составляли план, – хлопнул я его по плечу. – Садись пока, съездим еще на один объект, посмотрим фронт работ.
Младший лейтенант на небоскреб взирал с восхищением. Даже рот приоткрыл от восторга. Конечно, если впервые видишь вблизи такое чудо, впечатляет.
– Взрывать будем? – почему-то шепотом спросил Ильяз.
– Обязательно будем, но не сразу, – ответил я. – Слушай, Ахметшин, я тебе сейчас скажу такое, после чего дороги назад не будет. Готов?
Я не стал нести пургу насчет того, что, возможно, мы все погибнем в этом деле, и уж тем более не начал давить парня словами про Родину, народ и прочее из той же оперы. Это пускай политруки вещают, их на это дело выучили и поставили. А такие парни, как Ильяз, уже давно поняли, что погибнуть в это время можно запросто, тут главное, чтобы твоя смерть была не напрасной. И были к этому готовы.
– Да, товарищ старший лейтенант, – кивнул он.
– Ну, тогда пойдем.
Около дома уже выставили часовых: в подвал-то завезли больше тонны взрывчатки, ну и чтобы в поисках дармовщинки никто не залез в дом. Мало кто об этом знает, но зачем рисковать? Подвал я, конечно, Ильязу показал, сказав, что тут потом разберемся. Он уважительно посмотрел на штабели ящиков с взрывчаткой, подумав, наверное, каким может быть дело, которое главнее вот такого?
Я молча вышел из подвала, запер замок и поднялся к лифту, который, как ни странно, продолжал работать. Ахметшин, понимая, что вот сейчас он и узнает ту самую тайну, молча шел за мной, не отставая ни на шаг, и мы проехали на последний этаж.
Сначала я немного промахнулся и пошел не в ту сторону, но, выглянув из слухового окна, сообразил, что нам надо напротив. Этот выход на крышу был заколочен досками, но так, для порядка; дернув пару раз с двух сторон, мы с Ильязом эту преграду устранили.
– Ну что, полезли? – сказал я, выглянув на крышу, подтянулся и начал выбираться наружу. Вдруг почувствовал, что мне в бедро впилось что-то острое. Гвоздик, наверное. Не хватало еще галифе порвать и заодно ногу поранить. Спрыгнул назад и посмотрел. Точно, гвоздик. Ржавый уже, зараза. Достал из кармана перочинный нож, начал загибать помеху рукояткой, тут гвоздь и сломался.
– Я ботом все бросмотрю, уберу, – подал голос Ильяз.
Я кивнул и на этот раз вылез на крышу без помех. Через десяток секунд рядом со мной стоял младший лейтенант. Сначала он просто огляделся, потом посмотрел в ту же сторону, где саперы уже ковыряли мостовую. Сразу догадался:
– Это мы? Будем там взрывать? Щто?
– Парад фашистский. Много всяких немецких сволочей соберется.
– Вот это да… – оценил размах моего замысла Ильяз.
Перед нами открывался вид всего Киева. Город был как на ладони.
– Ладно, работа нам предстоит очень большая. Смотри, во-первых, нужно место (лучше здесь, на чердаке) чтобы там можно было укрыться. Наблюдательный пункт, понимаешь? – Я подождал, пока Ахметшин достанет из кармана блокнотик и огрызок карандаша, и продолжил: – Проведешь наверх телефон, поставишь стереотрубу и рацию. Возьмешь их у Хуснутдинова. Знаешь завхоза штаба?
– Да, земляк мой. Блохой щеловек…
– Это почему? – удивился я.
– Как я попал на губу, его бросили помощь. Не бомог.
– Ясно. – Я задумался. Нам нужны были какие-то пути отхода с наблюдательного пункта. – Вот что. Поищи тут воздушные шахты. Лестницы и лифты легко блокировать, а нам… Если надо рубить стены и перекрытия, не вижу препятствий. Как найдешь, пробрось там канал.
– Бетр Николаевищ, сколько щеловек можно бривлечь для выболнения задания? – спросил Ильяз. – Я сам быстро не справлюсь, извините…
– Сколько надо, столько и бери. Но не больше, чем надо.
– Думаю, троих хватит, – сказал младший лейтенант. – Бостараемся за неделю убравиться.
– Ладно, я поеду, ты пока здесь походи, посмотри, прикинь, что к чему. Посидим потом, подумаем вместе. Хорошо бы на чердаке туалет организовать да какую-нибудь кухоньку. Керосину принесем потом, воду. Нам тут долго куковать придется.

* * *

Операция по минированию площади перед университетом прошла как по писаному. Быстро разгрузили и установили козлы, натянули веревку с красными флажками. Сняли брусчатку, аккуратно сложив ее в сторону, вынули грунт. На место грунта, большей частью песочка со щебнем, уложили взрывчатку. Радиомину устанавливал я сам, никому не доверив столь важное дело, благо Старинов и его помощники меня хорошо проинструктировали. Аккуратно уложив в нужном порядке все детали, я полюбовался на дело своих рук и начал потихоньку засыпать яму. Грунт тщательно утрамбовали, после чего мы переместились на новое место. Здесь остались только те, кто занялся гидроизоляцией, укладкой на место брусчатки и маскировкой.
В последнюю яму поверх мины я положил звездочку. Простую, жестяную, я снял ее с пилотки Оганесяна, когда его увезли раненого. Машина с мехводом уже уехала, и тут я заметил его головной убор. Пилотка лежала возле моих ног в траве. Я нагнулся, поднял ее. И зачем-то снял и положил в карман эту звездочку. Так она с тех пор и была со мной. Спроси меня кто, зачем я ее с собой таскаю, ответить не смог бы. А сейчас подумал, что самое время ей вернуться в бой. Достал из кармана, дунул, освобождая от несуществующих крошек, положил ее сверху на мину и аккуратно присыпал песочком. Давай, Оганесян, повоюй еще вместе со мной.

* * *

Военный Киев все больше пустел. Вывоз предприятий закончился, пошла массовая эвакуация населения. По ночам, когда стихали бомбежки и налеты, целые колонны киевлян уходили в сторону вокзала. Перестал ездить общественный транспорт, а на улицах появилось еще больше патрулей. Ловили мародеров, которых вдруг стало много, да наводчиков, что сигналили бомберам. Насчет последних в городе была целая истерия. Все только и говорили про немецких шпионов.
Пока я шел по улицам, у меня трижды проверяли документы. Причем патрули действовали профессионально: брали в коробочку, винтовки держали, направив на ноги. Кто-то явно хорошо их проинструктировал перед выходом на маршрут.
В штабе меня обрадовали новостью:
– Петр, едешь с колонной танкового батальона в Конотоп. – Кирпонос был деловит, одновременно говорил по телефону и со мной. – Проверишь, как там заминировали мосты через… черт, из головы вылетело… – Генерал пошелестел документами. – Ага, Сейм. Нет у меня уверенности в местных саперах.
– Товарищ генерал! – взмолился я. – У меня же тут дел по горло.
– Ничего, ничего… Все заняты, не ты один. Пару дней там – и обратно.
– А долго туда ехать?
– Часов десять. – Комфронта начал сердиться. – Я тебе что, справочная? Две с половиной сотни километров. Все, иди, не отсвечивай, дел и вправду по самые ноздри.
Я вышел из кабинета и сел за стол в приемной. Ехать две с половиной сотни километров с танковой колонной – это двое суток при самом хорошем раскладе. Скорость колонны километров пятнадцать в час в лучшем случае. Плюс заправка. Прием пищи, отдых танкистам. И поломается кто-нибудь обязательно. А другие заедут не туда. Штурмовки немцев… Двое суток – это я, пожалуй, даже мало взял на такой поход. И это только в одну сторону! Да там в лучшем случае день. И назад сколько же. Четверо суток при самом благоприятном раскладе! Такое, братцы, только в книжках бывает, да еще в головах больших руководителей, которые повсюду исключительно по карте передвигаются, не выходя из уютного кабинета.
Ладно, это я уже напраслину возвожу. Кирпонос, бывает, днями из машины не вылезает. Нет такой части, где он не побывал бы. И ведь не ездит, как некоторые, чтобы только поорать на подчиненных и слюной в их застывшие лица при этом побрызгать. Нет, комфронта считает своим долгом во всем на месте разобраться, всех выслушать, свою точку зрения донести. Ладно, частенько бывает, что до подчиненных его мнение доводится без всяких обсуждений и споров. Русским командным… Для экономии времени.
Но сейчас я еду сам, а потому надо искать другой способ добраться до Конотопа. Похожу по штабу, изучу возможности. Смотришь, и выяснится, что туда (или почти туда) едут какие-нибудь интенданты. Или связисты. Или даже особисты. Адъютанта командующего никто не откажется подвезти до нужного места. Может, без особой радости, но возьмут. Командировочное удостоверение я себе выписал, в строевом отделении все нужные бумаги оформили, я даже соскучиться не успел. Там же ребята и подсказали, что в ту же сторону выдвигаются связисты по какой-то надобности. За что им большое спасибо.
Сходил на пункт связи, дал телеграмму Вере. Так, мол, и так, пару-тройку дней связи не будет. Надеюсь, в Конотопе я найду возможность связаться с Москвой.
– Что, Петя, упустил свой шанс? – спросила меня дежурившая сегодня Надя. Та, которая брюнетка и теперь, выходит, новая подружка Аркаши.
Это она про Любу?
– Нам жизнь всегда подарит шанс, – процитировал я одного восточного поэта. – Кого любить, кого нам ненавидеть дружно. И главное, поверьте мне – не спутать реверанс, чтобы не кланяться тому, кому не нужно.
– Да ты прям кладезь талантов, – усмехнулась Надя. – Все, телеграмма ушла, завтра жди ответа от своей благоверной.
– Завтра не получится. Днями зайду, заберу, – уточнил я. – Слушай, а у вас с Масюком серьезно или так? Имей в виду, у Аркаши еще ветер в голове.
– А ты у нас мужчина серьезный, видный, – засмеялась связистка. – Иди, Соловьев, не задерживай. Видишь, сколько работы еще? – И она показала на стол, заваленный телеграфными лентами.
А буквально через час я уже трясся в кузове полуторки, куда меня определил капитан Костя Внуков. В углу, завернувшись в шинельку, спал какой-то сын степей, не обращая внимания на тряску и рывки машины. Настоящий боец: спит в любом положении, даже на ходу. Смех смехом, а на марше частенько случается, что кто-то засыпает от усталости, и тогда только поддержка товарищей спасает такого засоню от падения. Я тоже расстелил плащ-палатку и лег, надеясь, что меня не придавит бухтой кабеля, которая казалась мне не очень надежно привязанной к бортам.
Один раз мы свернули с дороги часа через три, не доезжая Нежина, когда водитель заметил пару «мессеров». Но видать, мы немцам были не интересны, и они промчались над полуторкой, не обратив на нас внимания. Только зря пыль на обочине глотали. Боец поступил мудрее всех, даже не проснувшись. Второй раз мы остановились на перекур уже за Нежином, заехав под деревья. Водитель, видать, ездил по этому маршруту уже не в первый раз, потому что старался ехать в стороне от забитых войсками и беженцами дорог.
Мой сосед снова что-то пробормотал и, довольно долго проворочавшись, выпутался из шинели. Младший сержант, связист. Киргиз, наверное. Везет мне на нацменов. Глаза у него и от природы узкие, а тут еще после сна… Он потер их руками и наконец-то заметил меня.
– Извините, товарищ старший лейтенант, – сон с него слетел чуть ли не мгновенно, – двое суток не спали. Как залез в кузов, сразу отрубило.
Я покачал головой. Зашли бы на нас те немчики на «мессерах» – срубило бы по-настоящему. Фашистской пулей и бомбой.
– Ладно, сержант, пойдем перекусим, а то пока до места доберемся, кишка кишке дули крутить начнет.
Я вылез из кузова. Сделал я это чуточку медленнее, чем когда мы прятались от немецких самолетов. А что? Сейчас уже можно и посмотреть, куда ногу ставить. Возле машины хлопотали обитатели кабины: капитан-связист Константин и водитель-рядовой, которого мне не представили. На расстеленную плащ-палатку они положили газетку («Красная звезда» за 21 августа) и начали выкладывать нехитрую снедь. Я тоже поучаствовал куском конской колбасы и банкой тушенки, достав их из сидора.
– Исмаилов! – крикнул Внуков.
– Я здесь, товарищ капитан, – совсем не по-уставному ответил мой сосед, выглядывая из кузова. – Сейчас спущусь.
– Ты что же, думаешь, я за тебя тут впахивать буду? Шевелись уже, – прикрикнул Костя и продолжил, обращаясь ко мне: – Вот же дали лодыря, сущее наказание! Небось, рассказывал, что три дня не спал?
– Только два, – честно ответил я.
– Что-то он сегодня продешевил, – хмыкнул капитан. – Спит как сурок. Я думал как-нибудь поставить опыт и посмотреть, сколько он будет дрыхнуть, если его совсем не будить. Но сам понимаешь, не до экспериментов.
Он что-то еще рассказывал про лодырные подвиги хитрого Исмаилова, который тут же рядом уже открывал банку с тушенкой, пока водитель раскладывал подвявшие помидоры и чистил головку красноватого лука; я же рассеянно смотрел на левый нижний угол газеты, где было напечатано обращение секретаря Авиационной лиги Британской империи, какого-то Тейлора. Вдруг где-то вверху раздался свист, капитан крикнул: «Воздух!», я успел распластаться на траве и прикрыть голову руками.
А потом время потянулось очень медленно, и я увидел, как буквально в десятке метров от нас на обочину не спеша падает бомба, черная, как ночь, и зарывается в придорожную траву. Я даже успел подумать, что это, скорее всего, пятидесятикилограммовая осколочная и нам мало не покажется. Сейчас от этой дуры, после того, как она разорвется, полетят во все стороны мелкие железные кусочки метров на сто. И чтобы это не видеть, я зажмурил глаза, решив прожить последнюю секунду своей жизни в уютной темноте.

Глава 6

Прошла секунда, вторая, а я все еще жив. Не разорвалась, что ли? Я потихоньку открыл глаз, будто такое мизерное действие могло что-то изменить. Слева от меня так и стояла наша полуторка, справа обзор закрывал каблук Костиного сапога. И бомба здесь, с нами, зарылась по самое некуда, только торчат из земли черные кончики стабилизаторов. Где-то за моей спиной что-то бормотал Исмаилов, наверное, молился, то и дело повторяя «иншалла».
– Ну что, товарищи, подъем, – сказал я, встав на ноги и отряхивая с колен налипшие сухие травинки. – Наши похороны откладываются.
Внуков тоже начал подниматься.
– А бомба? – спросил он.
– А что бомба? – ответил я в лучших традициях города Одессы и показал на виновницу нашего перепуга. – Вон она, из травы торчит.
Капитан как-то очень быстро сместился в сторону, так что между ним и источником опасности оказалась полуторка.
– Исмаилов, хватит бубнеть! – прикрикнул Константин. – Вылезай из травы, а то заснешь!
Пока сын степей шуршал, поднимаясь на ноги, я потихоньку подошел к месту падения. Из земли торчали все четыре стабилизатора, на одном из них даже был виден участок чуть больше пятака величиной, на котором облупилась краска от красной полосы, и почти половина корпуса. Вблизи он оказался не черным, как показалось сначала, а темно-зеленым. Глубоко зарылась, видать, на металлическом кольце, которое не должно дать войти в грунт, решили сэкономить.
– Эй, боец, – позвал я. – Тащи мне плащ-палатку и лопатку. Будем бомбу доставать.
– Так я это, – водитель бросился к кабине, – машину отгоню.
– Тебя как зовут? – спросил я, когда он уже потянулся к дверце.
– Семен, – отозвался шофер.
– Ты, Сеня, совсем дурак или притворяешься только? – поинтересовался я. – Это хорошо, если взрыватель испортили антифашисты и перед нами обычная железяка с взрывчаткой внутри. А если он просто по какой-то причине не дошел совсем немного? А ты сейчас дернешь машину, и он сработает? Как думаешь, что тогда будет?
У водилы моментально отвисла челюсть, а лицо сильно побледнело. До него наконец-то дошло, что еще ничего не закончилось и самый лучший выход – убраться из этого места подальше. Что он и сделал, не медля ни секунды. До чего же быстро умеют иногда перемещаться люди!
– У нас в кабине ценный груз, – подал голос из-за машины Костя. – Надо бы постараться его сберечь…
– И что вы там везете? – полюбопытствовал я. – Пленного Гудериана?
– Хуже, – грустно сказал Внуков. – Денежное довольствие на целую дивизию. Сумасшедшая сумма.
– Ладно, за десять процентов я готов обеспечить сохранность ценного груза, – предложил я.
– Так там это… мешок опечатан… и внутри ведомость лежит! – Голос капитана чуть не срывался на плач. – Это же не мои деньги… государственные… мне нельзя их…
– Вы тут с перепугу, похоже, шутки понимать совсем перестали, – оборвал я его оправдания. – На хрен мне ваши ценности не сдались. К тому же ты связист, какие деньги?
– Это машина связистов, а я интендант, – сказал Костя. – А гимнастерку я чернилами залил, вот и одолжил у ребят.
– Ладно, давайте подальше, финансисты, – прикрикнул я. – Не до вас сейчас будет.
Исмаилов с невозмутимым лицом принес мне лопатку и расстелил плащ-палатку там, где я ему показал. Я сбросил гимнастерку и нательную рубаху, чтобы не извозиться в земле, и начал. Тут ведь что самое главное? Не спешить. Потихонечку обкопать со всех сторон, чтобы изделие не шелохнулось. Вот и получилось. Грунт, конечно, не песочек, любимый саперами, ничего подобного – чернозем, под ним сразу глина, да все это сдобрено камушками, но бывало и хуже. Благое дело, недавно прошли дожди, и земля не окаменела от сухости.
Так я и копал, не отвлекаясь ни на что. А то зазеваешься, начнешь думать о чем-то неизвестном, тюкнешь не туда – и на небеса. Хорошо если сразу. А если руки оторвет, то ищи потом каждый день, кто тебе задницу подтирать будет. Ладно, это лирика. А копать пришлось весьма прилично. Больше метра в глубину. Потому что СД-50, а это была именно она, в длину как раз метр десять. Хрен его знает, сколько времени прошло. Пару раз Исмаилов приносил мне воду во фляге, когда во рту начиналась великая сушь. От еды я отказался, это после работы.
В голову все равно лезли ненужные мысли. Сколько я таких бомб разрядил да мин снял – не сосчитать. И с каждой разговаривал, упрашивал. Даже можно сказать, уламывал. Как Аркаша блондинок. Мне немного не повезло: взрыватель оказался на другой стороне бомбы, пришлось копать до самого низа. Но тут никогда не угадаешь.
Наконец, красавица оказалась передо мной во всем блеске, как елка на Новый год. Игрушек только не хватало. Я аккуратно поднял ее, лишний раз потужив, что силы уже не те и даже полцентнера для меня серьезная ноша, и бережно, как младенца, опустил на грунт, насыпанный горкой на краю ямы. Ну а дальше уже самое простое – выкрутить взрыватель и положить его подальше. Все же нам повезло, и прилада оказалась бракованной. А то мгновенный взрыватель – штука неприятная. Скажем спасибо неизвестному бракоделу, уж не знаю, антифашист он или просто с бодуна руки тряслись. Главное, мы живы остались. И даже денежное довольствие не пострадало.
– Пожалуй, что и все, – сказал я. – Исмаилов, полей-ка мне на руки. И что там у нас с едой? Не всю тушенку заточил, пока меня тут не было?

* * *

Конотоп, не сходя со своего места, за неполных десять довоенных лет успел побывать в Киевской и Черниговской областях, а теперь, похоже, навсегда застрял в Сумской. Города я не увидел, потому что мы до него просто не доехали. Что-то там случилось с дорогой, я даже разглядеть не успел, потому как лежал рядом с Исмаиловым в кузове полуторки и все так же боялся, что та самая бухта кабеля сорвется. Заметил только, когда машина вдруг вильнула, и мы помчались вправо, а дорога стала существенно хуже, потому что тряска заметно усилилась. Куда-то мы ехали, да так, что я подняться не мог – меня бросало из стороны в сторону. Даже Исмаилов проснулся и тоже тщетно пытался удержаться на месте.
Тут еще и дождь зарядил, мелкий, противный, осенний. Так что пока я ухватился, наконец, за борт полуторки, промок почти насквозь. Подняв голову, я тут же разделил энтузиазм нашего водителя. Пожалуй, даже был бы не против значительного увеличения скорости. Потому что в каком-то километре сзади нас ехали четыре немецких мотоцикла, а за ними месили начавшую раскисать дорогу два легких танка. Чуть сзади виднелись не то три, не то четыре грузовика с пушками. Не очень большими, скорее всего, противотанковыми. Мотало меня так, что присмотреться не получалось: все прыгало перед глазами.
Одно только и радовало – никакого интереса мы для немцев почему-то не представляли. Никто не пытался нас преследовать, даже очередь из пулемета, хотя бы для порядка, мотоциклисты не пустили. Мол, ребята, мы едем по своим фашистским делам, а вы езжайте по своим и нам не мешайте. Так что мы от них довольно бодро отрывались. Что не могло не радовать. А за поворотом преследователи (или невольные попутчики) и вовсе стали не видны, скрылись за деревьями. Признаться, только тут я и выдохнул с облегчением.
Мы проехали еще километров семь или восемь, и тут нас тормознул будто выросший среди дороги боец. Он стоял, скрестив перед собой предплечья, показывая всем понятный сигнал «стой».
Семен, наш водитель, послушно затормозил.
Из зарослей орешника, росшего вдоль дороги, вышел старлей-танкист и подошел к машине. Как и все танкисты, приземистый, но с широкими плечами. Шлемофон сдвинут немного назад, и из-под него торчит щегольский чубчик русых волос. Что сразу привлекало на его лице, так это улыбка, широкая и обезоруживающая, делавшая его не очень красивое, чуть угловатое лицо весьма даже симпатичным.
– Старший лейтенант Харченко, – представился он. – Кто вы и куда следуете?
Костя Внуков выпрыгнул из кабины, козырнул.
– Мы в Конотоп ехали, там за нами по дороге… мотоциклисты, танки… – От волнения его голос срывался, он дышал, будто всю дорогу бежал от немцев пешком, да и документы доставал явно трясущимися руками. – Они там…
– Разрешите мне доложить, товарищ старший лейтенант, – перебил я финансиста, спрыгнув с борта. – Старший лейтенант Соловьев, адъютант комфронта, следую в Конотоп. За нами движется немецкая колонна. Впереди четыре мотоцикла, за ними два танка, скорее всего Т-2, и грузовики с пушками, три или четыре. Минут через десять будут здесь.
– Четыре там тягача, с противотанковыми пушками, – ничуть не удивившись, уточнил Харченко. – И пехоты два грузовика. Плюс к этому тягач с гаубицей. Мы их тут и ждем, под дождем мокнем.
Присмотревшись, за кустами я рассмотрел такой знакомый силуэт КВ-2 и две «тридцатьчетверки». Может, там еще что стояло, отчет передо мной никто не держал.
– Мы поедем тогда? – совсем не по-уставному спросил Костя.
– Да, там на мосту через Сейм, километра три отсюда, еще наша позиция, так что осторожнее, не гоните, – ответил Харченко.
– А мост, он заминирован? – спросил я. – У меня проверка. – Я достал предписание, начал разворачивать.
– Не надо, – остановил меня танкист. – Там… короче, взрывчатку завезли, а минирование не закончили, так что…
– Кто старший на той позиции? – спросил я.
– Да там всего один взвод мотострелков стоит, старшина Фомин командует, – объяснил Харченко. – Нам больше там и не надо пока.
– Он в курсе насчет взрывчатки? – спросил я.
– Конечно, – кивнул старлей.
– Ладно, удачи вам, – козырнул я. – Встретимся за мостом.

* * *

Старшина Фомин службу тащил правильно. Он организовал на дороге заслон из стволов упавших деревьев, не очень больших, так что с разгону его и не преодолеешь, только змейкой проехать. Танку, конечно, такое на одну гусеницу, но остальным – не проскочить.
Мотострелков на посту было двадцать человек. Сержант Курбанбаев и девятнадцать бойцов. Все как один призыва сорокового года.
Я посмотрел вслед удаляющейся полуторке. Костя Внуков попрощался со мной с огромным удовольствием. Почему-то ему начало казаться, что все приключения, свалившиеся на его интендантскую голову, явились не следствием войны, а случились сугубо из-за меня. До последней секунды перед нашей разлукой он поглядывал в мою сторону с опаской. Один Исмаилов мужественно переносил все тяготы и лишения воинской службы и даже не вылез попрощаться из-под промокшей шинельки.
А перед расставанием я пресек попытку вывезти взрывчатку. Фомин почему-то решил, что раз минировать некому, то нечего и хранить на месте столь ценный ресурс. Он даже скомандовал загрузить ее в полуторку. Тут я включил главного и принялся рассказывать старшине и другим присутствующим лицам, как надо нести службу. Доходчиво объяснил, потому как от ящиков отскочили, будто я вот прямо тут собрался их взрывать.
Ладно, прочь лирику, надо работать. Мне досталось шесть ящиков с большими шашками. Ну да, те самые, которые шестьдесят две большие и одна буровая в довесок. На круг полтора центнера тротила без малого. Запалы, провода, динамка – все уложено в отдельные ящички. Что надо, то завернуто в вощеную бумагу. Молодцы, ребята, видно, старались. Да что-то помешало им. Ничего, сейчас поправим.
Мотострелки, конечно, не саперы, но как носильщики и тягловая сила пойдут. Служба наша простая: копай да таскай, пока не упадешь. Надо сейчас полезть под мост, провести инженерную разведку, а если проще, то просто глянуть, что взрывать придется и как это лучше сделать.
– Фомин! – позвал я стоящего неподалеку старшину. – Хватит отдыхать, организуй-ка мне сменку, мешки для песка и шанцевый инструмент.
Фомин молча кивнул, куда-то пошел и через минуту вернулся.
– Вроде должна подойти, – подал он мне штаны и гимнастерку без петлиц. Старенькую, видать, ее для таких дел и таскали за собой, но и мне не на парад. – Сапог лишних, извините, нет.
Ну нет и нет, не очень-то и надеялся. Обувки и так не хватает, особенно если перемещаться пешком, сапоги горят просто. Я тут же переоделся. Мою промокшую форму Фомин сграбастал, пообещав хоть немного обсушить у костерка.
Прихватив двух бойцов, я пошел к мосту. И тут мы услышали стрельбу с позиции Харченко. Первым ухнул КВ, за ним чуть потише две «тридцатьчетверки» вразнобой. Потом еще две. Немцы пока молчали. Понятное дело, на марше в засаду попали, тут пока остановишься да пока изготовишься. Но вскорости и немцы начали отвечать. Слабенько, двумя стволами, но все же. Что там у наших? А кто ж его знает, делегата связи мы тут не держим, связь отсутствует. Так что остается только ждать. Что-то грохнуло, может, боекомплект у кого-то рванул?
А вот и наш мост. Что мы тут имеем? Опоры металлические, четыре штуки. Хорошо не бетон, а то нашей взрывчатки могло бы и не хватить. Пролет трогать не будем, он и сам обвалится. Ну что, вот сюда заложим, песочком забьем, сложится за милую душу. Ну что же, головой поработали, пришла пора и рукам чем-нибудь заняться.
– Боец, как фамилия? – спросил я одного из загорающих в ожидании, который поближе ко мне стоял.
– Красноармеец Введенский, товарищ старший лейтенант!
– Ты – старший. Бегом к Фомину, взять мешки, лопаты количеством три штуки, еще двух помощников и приступить к переноске сюда ящиков с взрывчаткой. Вопросы?
– Мешков сколько брать, товарищ…
– Десятка полтора, не промахнешься. Давайте, действуйте, времени мало.
Тут и стрельба стихла. А нет, вот еще дважды пальнули. Вдогонку, что ли? Скоро узнаем, когда Харченко сменит позицию, нам и расскажут, что там было.

* * *

Мост я заминировал всем на загляденье. Хоть на выставку отправляй, если такую придумают. А потом проверил все на своей позиции в десятый раз и пошел побеседовать с танкистами. Они-то прибыли пораньше, прогрохотав над нами, пока мы под мостом от дождя прятались. Но сначала дело, а потом можно и языками зацепиться. Один хрен в ближайшие пару часов немцев ждать не стоит. Даже если вся та колонна в полном составе умотала с места засады и сразу сообщит своим, то позвать на помощь старшего брата в виде подкрепления быстро вряд ли получится. Пока там соберутся, пока приказ получат, пока сюда домчат… Так что пара часов – это я даже поторопился. Можно смело все три закладывать.
Харченко сидел у костерка темнее тучи. Видать, атака не задалась. Я подошел, молча остановился. Он посмотрел на меня, махнул рукой, приглашая сесть рядом на снарядный ящик.
– Все просрали, рукосуи. – Он торопливо затянулся. – Как же так можно? Ведь надо было просто прицелиться и пострелять всех как в тире. А они? Я первым выстрелом попал в грузовик с пехотой, который шел последним. Жаль, конечно, что не в кузов, передок разбил только, немчура повыпрыгивала…
Подошел Фомин, помялся немного, дождался паузы в рассказе и спросил:
– Поедите хоть? Наши там кулеша наварили. С тушенкой.
Мы с Харченко кивнули одновременно, будто тренировались. Старлей заметил это, улыбнулся.
– А «тридцатьчетверки»? По мотоциклам палили? – спросил я, вытирая руки о колени. Надо бы помыть их, но сначала дослушаю танкиста.
– Лучше уж сказать «в сторону мотоциклистов», – махнул он рукой. – Из двух выстрелов один по дороге, метров двадцать недолет, а второй в Сумскую область улетел. А немцы… вот ведь натренированные, не чета нашим раздолбаям: развернулись как в цирке, одновременно. Мы успели, правда, на отходе один разбить, да и то потому, что в грязи его перевернуло. Экипаж во все стороны, по пустому попали. – Он затянулся в последний раз и бросил крошечный окурок самокрутки на землю, затоптав его ногой. – Один Т-1 я приголубил, ведущее колесо разбил, они, правда, еще поогрызались маленько, а второму прямо в лоб закатил. Ну, и тягач с пушкой под конец. А остальные умотали! Нет, ну ты представляешь, как на трамвае: попрыгали в грузовик и уехали! Зла на этих уродов не хватает!
– По твоему рассказу, положили вы немцев все ж немало, – заметил я.
– Да какое там. – Он снял фуражку, вытер лоб рукавом. – Восемь фашистов всего упокоили. Трое в танке и пятеро вразброс.
– А техники? – Я решил чуток поддержать танкиста.
– Ну, с техникой получше, – приосанился старлей. – Два танка, хоть и легких, два грузовика, пушка, мотоцикл…
– Вот видишь, не так все и плохо, – сказал я. – Слушай, Харченко, а как тебя зовут?
– Так это… Василием кличут, – почему-то смутился он.
– А я Петро. Вот и познакомились. – В ответ на его широкую, от уха до уха, улыбку я ответил своей. – Ты только вот что… Про то, как хорошо немцы обучены и всякое такое… поосторожнее там: пришьют пораженческие настроения, никакие подвиги не помогут.
– А у меня рация сдохла, – вдруг сказал старлей. – Так что связи не осталось. И боезапаса чуть больше половины.

* * *

Дождь прекратился, и Харченко то и дело поглядывал на небо. Понятно почему – опасался, что появится авиация, а это добром не кончится: без ПВО шансов уцелеть не будет вообще. Новую засаду устроили примерно в километре после моста. Мотострелки зарылись в землю чуть в стороне от танков, чтобы ненароком не попасть под гусеницы, случись чего.
Я себе устроил позицию метрах в двухстах на холмике, в окружении кустов. Это только в кино можно лежать через дорогу от взрываемого объекта и ничего не опасаться. Ага. А еще между делом плясать вприсядку и петь песни под гармошку. А в жизни чем дальше, тем здоровее будешь, потому что в стороны, несмотря на забивку, обязательно летят куски всякого разного, а попади оно в тушку взрывника, тому не поздоровится.
А ждать пришлось долго. Уже прошли и три часа, отведенные мной, заканчивался и четвертый, а немцы будто забыли про нас. Так скоро и стемнеет. Наконец, в шестом часу пополудни на дороге послышался приближающийся грохот. Я сразу вернулся и изготовился. Моя роль начнется попозже, но надо все же быть начеку, чтобы не пришлось в последний момент выяснять, что какая-то хрень пошла не так.
Насчет сценария нашей пьесы у нас с Васей Харченко произошел нешуточный спор. Я предлагал дождаться немцев, взорвать мост, когда на него заедут танки, а потом, пока они будут пытаться развернуться, перебить на другом берегу сколько получится. Но танкист не искал легких путей. Он собирался заманить всех сюда, а потом уже захлопнуть ловушку, чтобы никто не смог уйти. Конечно, начальник победил. У него мнение всегда правильнее. Я и про отсутствие связи напоминал, и про боекомплект ополовиненный, а он все стоял на своем.
Я со своей позиции смотрел на все как в театре из ложи. У меня было самое лучшее место. И бинокль получше театрального. Немцы остановились перед мостом и вперед поехали три мотоцикла. И только когда они почти поравнялись с засадой, на наш берег поползли остальные: два легких танка Т-2 впереди, пятерка Т-3 вслед за ними. Два бронетранспортера с пехотой и под конец три тягача с пушками. Да уж, в этот раз нас уважили. Всерьез занялись.
Мотоциклисты остановились, как по мне, почти напротив засады. Даже проехали немного позицию мотострелков. С одного из них экипаж слез, и они уставились на следы гусениц на обочине. А было их там немало: Харченко изобразил настолько бурную деятельность, что понять получалось только одно – тут были танки, и они куда-то ехали.
Спешившиеся немцы начали размахивать руками, видать, хитрость старлея должного эффекта не произвела. Наверное, и Вася это понял, потому что тут прозвучал первый выстрел. Удачный. Похожий на гроб бронетранспортер перевернуло, и из него посыпалась пехота. Это и послужило сигналом к атаке. Вторым выстрелом немецкую жестянку зажгло. Вот начали падать пехотинцы – это подключились мотострелки. Т-3 получил болванку прямо под погон, и у него сорвало башню.
Вот и Т-2 получил свою болванку, но даже с заклинившей башней начал пятиться назад, а потом все же заглох. И тут начался чисто цирк: к нему подъехал Т-3, из него выскочили двое, весьма споро прицепили буксирный трос и потащили подранка прочь с поля боя. Вот это, я понимаю, выучка, дорогие друзья. И не только выучка, но и взаимовыручка. Я их даже зауважал немного: вот так, под обстрелом, полезть практически с голой жопой выручать товарищей – это знаете ли, дорогого стоит. Но мысль промелькнула и исчезла. А немцы тем временем набросали дымовых снарядов, и между противниками повисла дымовая завеса.
Мотострелки еще постреливали, но редко, понимая, что расстояние слишком велико. Вдруг из дымовой завесы выскочила «тридцатьчетверка» и, резко остановившись, тут же выпалила в сторону оставшегося бронетранспортера. А потом, видимо, прицелившись, упокоили еще один железный гроб. Следующим выстрелом поймавшие кураж танкисты приложили пушку, остатки которой продолжал волочить тягач.
Но оставшиеся на ходу пять танков пятились к мосту, за ними тащился подбитый Т-2. Немцы просто так обиды не спускали, огрызались. «Тридцатьчетверка» не успела спрятаться за дым и схлопотала в лоб два снаряда подряд. Но, видать, особого вреда от этого не получила и наконец-то отъехала назад.
А как немцы выехали на мост, тут и я вступил. В спешке ни о какой дистанции они не думали, и я получил подарок аж из трех танков: две «тройки» и оставшаяся на ходу «двойка». Крутнул динамку, и под опорами моста глухо бумкнуло, поднялось облако пыли, а когда стало опять видно, то радости моей не было предела: на остатках моста чудом держался только одинокий легкий танк, да и тот сползал по перекошенному пролету. Эх, хорошо!
Тут и чудо-богатыри не подкачали. Прижатые к реке немцы продержались совсем недолго. Упорные, гады, в плен сдаваться никто не хотел. Или этого не заметили? Короче, положили всех. Ну, может, кто под шумок убежал, но вряд ли много.
Так что я встал, отряхнулся и почти прогулочным шагом выдвинулся к месту сбора. Там уже собрали убитых и раненых, а разведчики, или кто там за них, потрошили останки немцев.
Подойдя к группе бойцов, кучковавшихся возле убитых, я вдруг увидел лежащего на плащ-палатке Васю Харченко. Верх головы был прикрыт, а под ним расплылось кровавое пятно. Только его улыбка так и осталась на лице, будто говорила: «Ничего, зато мы выиграли».
– Что со старшим лейтенантом случилось? – спросил я у проходящего мимо Фомина. – Вон же его КВ стоит, почти целый и невредимый. Как так?
– Так уже после боя, немец раненый подстрелил.

Глава 7

Конотоп горел. Пылали южные окраины, столбом стояла пыль, смешанная с сажей. Гулко грохотала канонада, я увидел, что в воздухе тоже шел бой – звенья немецких бомбардировщиков беспрепятственно бомбили кварталы, рядом крутилась карусель из истребителей. Наших «соколов» не пускали и зажимали фашисты. Их было намного больше. Да уж, в танковой засаде и то спокойнее было.
Я, попрощавшись с попутчиками, отправился в штаб 21-й армии. Место для него, как по мне, было выбрано не очень удачное – в доме рядом с привокзальной площадью, куда немецкие бомбардировщики наведывались неоднократно.
– Где командарм? – спросил я у часового на входе, предъявив ему документы.
– Вон у связистов, слышите? – кивнул он на открытую дверь.
Я прошел и остановился у входа в узел связи.
– Дайте усиление! – кричал в трубку генерал-лейтенант, с виду ну прямо школьный учитель, с тонкими усиками и аккуратной, волосок к волоску, прической. Это и был Василий Кузнецов, командующий двадцать первой армией. – Мне нужно еще с полсотни танков, и давайте КВ или Т-34, легкие танки в городских боях долго не протянут!
А ведь говорят, что внешность бывает обманчива. Рассказывали, что в империалистическую Василий Иванович командовал разведротой, сам в тыл к немцам не раз ходил. Ни за что бы не поверил, если бы не знал.
Рядом с ним стоял еще один генерал, ростом повыше, с перевязанной головой. Этот тоже был мне знаком – начальник штаба армии Гордов. Собственно, обоих военачальников звали в управлении фронта «два Василия».
– На ловца и зверь бежит. – Увидев меня, Гордов подмигнул. – Танков на усиление Кирпонос не дал – прислал адъютанта.
Два майора и капитан, стоявшие рядом с ним, сдержанно улыбнулись, показав, что шутка у начштаба получилась очень смешная.
– Прислали с инспекцией, – пояснил я, подавая предписание. – И вот вам первый результат: мост через Сейм чуть не про… пустили. Взрывчатку завезли, а довести дело до конца оказалось некому.
Кузнецов взял бумагу, начал ее читать, попутно порыкивая в трубку:
– Поповку мы держим. Заводской район тоже, но немцы жмут. Дайте поддержку гаубицами. Как нет снарядов? Да мне похер! Найдите, родите… – И отодвинул предписание в сторону своего начштаба.
– Мосты через Десну мы взорвали. – Бумагу перехватил Гордов. – А мост через Езуч взрывать пока нельзя: через него нам идут подкрепления.
– Его скоро немцы сами уничтожат, – буркнул Кузнецов. – Мост еле прикрыт ПВО, зенитки нам так и не выделили. А что этим, – он сморщился, будто съел что-то несвежее, – расчеты «максимов» могут сделать?
Я смутился. Получается, смысл моего визита в 21-ю армию терялся. Часть мостов уже взорвана, остальные задействованы в снабжении – можно только проверить их минирование, не более того.
Земля задрожала: вокзал опять начали бомбить. Генералы со штабными собрались уходить в укрытие. Гордов подписал мне командировочное предписание и, уже уходя, сказал:
– Ты съезди в двенадцатый мотоциклетный полк, тут рядом. Там парни при выходе из окружения взяли какого-то странного немца. Ты же из саперов?
– Военинженеров.
– Один черт. Посмотри, что за устройство вез с собой немец. При нем было полно охраны, много хороших хлопцев погибло при сшибке. – Он развернулся и ушел, догоняя командарма.

* * *

Двенадцатый полк находился на северной окраине города. Пришлось поблуждать, разыскивая подразделение. Жителей в Конотопе уже почти не осталось, улицы были пустыми. Только ветер нес гарь и дым. Вот ведь как получается: вроде и город, а спросить не у кого. Пару раз проезжали машины, причем в разные стороны, но меня не замечали, так я и брел наобум. К северу, конечно, там видно будет. Да и город, признаюсь честно, был не особо большим.
Наконец, удача мне улыбнулась. Какая-то пожилая, сгорбленная женщина копала в огороде возле полуразрушенного дома. Я подошел, поздоровался. Она прекратила работу, распрямилась, вытерла пот со лба, сдвинув вперед платок, а потом вернув его на место.
– И вам здравствуйте, – ответила она. – Хотели что-то? Продуктов у меня нема, вот, бульбу копаю да моркву. Рановато, еще бы недели две подождать, видите, ботва не везде высохла. Да куда же ждать? А так спрячу, будет что поесть. Вы купить хотели? Я много не продам, сами видите, урожая тут того – одно название. А то дом вон немецким снарядом порушило. Хорошо хоть не было никого. А то случилось бы как у моей сестры…
– А что с ней случилось? – решил я поддержать разговор. А то обидится еще, дорогу не подскажет.
– А сестра моя, Катя, в Таранском живет, да тут рядом совсем. Так там у них воевали… Ой, страх какой! – Она вытерла глаз уголком платка. – И бойцы наши, молодые ребята совсем, прямо у нее в огороде окопы затеяли рыть. Нет, не подумайте, урожай весь: картошку там, свеколку – все как есть вырыли и отдали. А только окопы ж порыли, землю перевернули. Ой, что ж я про такое, – смутилась женщина. – Вы ж не подумайте, это я так, по-бабьи. Ну вот, началась стрельба, мои все в погребе спрятались. А как бой закончился, вышли. А в окопах тех шестеро наших лежат. А остальные побежали вперед, видать, да и не вернулись. Так она документы собрала и мне принесла. Говорит, может, отдашь куда, хоть родителям сообщат, где их деточки. А их она там и похоронила, где лежали. Сама же таскать не может, а помочь некому, ребятня одна. А документы я вам отдам. Заберете?
– Несите, – вздохнул я.
Женщина пошла в дом, вынесла бумаги. Вблизи она оказалась совсем не старой – лет тридцать пять, не больше. Возраста ей добавляли платок и потертая кофта с заплатками. И, пряча документы в планшет, я спросил:
– А что ж вы в воинскую часть не отнесли? Она ведь рядом совсем.
– Та разве ж я не носила? Понесла, и что ж вы себе думаете? Часовой, дурноватый такой, чуть не застрелил меня! Вот так вот!
– А где же это случилось? – спросил я.
– Смотрите, через посадку пройти, там по краю поля и увидите.
Мне часовой попался не такой бдительный, как той женщине, стрелять не стал. Бардак, конечно: раз я в форме, значит, свой. Хотя и понятно, почему он носом на посту клюет: их в боях сильно потрепало, потери у мотоциклетчиков большие, народу не хватает. А пополнение – хрен его знает, будет ли вообще.
Но я сюда не дисциплину проверять приехал. У меня другие задачи. Что же там разведчики такое захватили?
Зато в штабе полка бдительности было хоть отбавляй. И бумаги проверили, и Василию Николаевичу Гордову отзвонились, уточняя, правда ли он меня посылал. Была бы у них возможность, и Кирпоносу бы позвонили, да вот незадача: не было с ним связи у мотоциклетчиков.
Между делом, пока проверяли мои полномочия, я выяснил, что полк доживает свои последние дни перед расформированием. На войне это рядовое дело: одни части формируют, другие – наоборот.
Но все кончается, даже плохое, так что меня свели с командиром роты разведчиков, лейтенантом Андреем Быковым, среднего росточка русоволосым парнем, родом, наверное, откуда-то с Вологодчины: очень уж он окал. Узнав, зачем я прибыл, разведчик устало махнул рукой в сторону небольшого сарайчика.
– Пойдем, покажу. А заберешь – и вовсе хорошо. Очень уж его немцы отдавать не хотели. Моих ребят там осталось… – И его усталые глаза будто потухли.
А в сарайчике стоял… Нет, вот представьте: идете вы по улице, а на дороге лежит… ну не знаю, нет, не деньги, а… картина из музея. «Три богатыря». Или мишки в лесу. Просто лежит, и все тут, а люди ее стороной обходят и брать себе никто не хочет. Вот такое чувство и у меня было. Потому что под Курском за этой машинкой до хрена народу с нашей стороны гонялось. А с той стороны, соответственно, примерно сколько же народу старались приборчик нам не отдать. А тут, считай, на два года раньше. На блюдечке.
Вот как описать это постороннему? Если коротко – металлический ящик длиной метра полтора и сантиметров восемьдесят в ширину. На гусеницах. Немецкая танкетка-торпеда «Голиаф». Задумка хорошая: подъезжает такое чудо к нашему танку, делает бабах – и все, пишите письма. Оператор же сидит в укрытии, управляет этой подвижной миной по проводам.
Я попытался вспомнить. Кажется, использовать ее массово начали в 1942 году. Похоже, тут немцы испытывали эту штуку на местности. А значит, ломаться он будет чаще, чем ездить.
– Еще там портфель с бумагами, чуть не с эту дуру размерами, – пнул Быков гусеницу «Голиафа». – Какие-то схемы…
– Андрей… как тебя по батюшке? – все еще охреневая, спросил я.
– Геннадьевич, – ответил лейтенант. – А что?
– Ты мне, дорогой товарищ Андрей Геннадьевич, напиши список всех причастных к этому делу. Особенно погибших. Описать бой, подробности того, как захватили эту… штуку. Рапорт дай. Понял? Приложи документы испытателя. Где он, кстати?
– А кто ж его знает? – пожал плечами лейтенант. – Наверное, закопали уже. Чтобы вонять не начал.
– Ладно, беги, рапорт пиши… Как следует только! Дело тут пахнет орденами.
– Понял, как не понять, товарищ старший…
– Брось, не части, – отмахнулся я. – Ничего не обещаю, но может, и будет вам награда. Я постараюсь, чтобы была.
Заглянув в портфель, я увидел, что он полон какими-то схемами, документами и прочей научной непоняткой. Похоже на протоколы фронтовых испытаний. Сверху приколот листочек с описанием. По крайней мере, мне на первый взгляд так показалось. Хоть и хвалила меня Эмилия, но я-то понимаю, что немецкий мой так себе, с пятого на десятое. Особенно в этих технарьских дебрях, где слова по три метра длиной. Ладно, разберутся.
– Ну что, забираешь? – спросил Андрей.
– Забираю, конечно, – сказал я. – Теперь бы добраться до Киева с этой самой танкеткой. Она ж, зараза, тяжелая, в «эмку» не влезет, грузовик нужен.
– Или самолет, – добавил довольный разведчик.
– Ну да, или… Это ты о чем сейчас? – спросил я.
– Так вон полевой аэродром, – показал мне Быков. – Сходи, может, и повезет. В этой дуре центнера три с половиной будет, в кармане не унесешь.
Я обошел танкетку. Корпус был изготовлен из стали и разделен на три отсека. В заднем находилась катушка с трехжильным кабелем. Два кабеля предназначались для управления, один – для подрыва. В среднем отсеке располагались устройства и механизмы управления, в переднем – контейнер со взрывчаткой. В этот килограммов шестьдесят тротила влезет. Плюс-минус пара кило. Все это приводилось в движение электромоторами Bosch, вон они торчат, никакого кожуха нет.
Взяв в руки белый пульт с ремнем, я убедился, что кабели отсоединены, а то мало ли что, вдруг аккумуляторы не до конца разряжены, пощелкал рычагами. Один, вверху, предназначался для поворотов машины влево или вправо; слева – рычажок с тремя позициями для контроля движения. Вперед, стоп и назад. Ничего сложного. Взрыв осуществляется поворотом ключа, который надо вставить в скважину на пульте. Вот и все, на что сподобился сумрачный тевтонский гений.
– И какой у нее запас хода?
– Скорость, скорость какая?
Ко мне подошли бойцы из мотоциклетного полка. Красные от недосыпа глаза, серые лица…
Я полистал документы, нашел завалившееся описание.
– Не густо, мужики. Десять километров в час. Танк не догонит. Разве что навстречу… – протянул я. – Запас хода и вовсе маленький: моторчики на аккумуляторе, сколько они там протянут? Потом подохнет.
Один из красноармейцев потрогал тонкую броню.
– Ее из пистолета можно пробить.
Народ закивал, кто-то чиркнул спичкой, бойцы закурили.
– Это сейчас она такая. Да и сделана для испытаний. А потом… – Я махнул рукой. Сколько крови нам эти танкетки попили на Курской дуге! Фашисты создали более совершенный вариант «Голиафа». На бензине. И тротила туда запихнули в два раза больше.
– Что потом?
Народу было интересно, подтянулись новые красноармейцы.
– Придумают на нашу погибель новые бандуры. Даже не сомневайтесь. А вы ее на чем притаранили? – удивился я. – Пешком ее даже большим коллективом не поносишь.
– Да кто ж ее на себе таскать собирался? – усмехнулся подошедший Быков. – На чем немчура везла, на том и поехали. Вот только грузовичок тот растворился как ложка сахара в кипятке: не успели разгрузить, а тут уже ребята с такими петлицами забегали, будто мы не грузовик пригнали, а самое малое штук пять генералов в плен взяли. Так что… – он смешно вывернул карманы, заодно вытряхивая из них мелкий мусор, – кто не успел…
– …Тот опоздал, – закончил я за него. – Ты сарайчик прикрой пока и никого сюда не пускай. Даже ребят со звездами в петлицах.
– Такие тут не ходят, – засмеялся Быков. – Посторожим, вопросов нет.

* * *

Аэродром хоть и был полевым, временным, но народу тут крутилось немало. А может, мне так показалось, кто ж его знает. На КПП, куда меня отправил часовой, у меня в который уже раз за сегодня проверили документы и показали, где штаб. Но до него я не дошел, потому что по дороге я встретился с Егором Саблиным, младшим лейтенантом из Узина.
– О, какие люди, – остановил его я. – Ты куда так мчишься? Решил до Киева пешком добежать?
– Да тут не только до Киева, и куда подальше может выйти, если расстояние мерить, – сказал Егор, останавливаясь. – Это же начальники могут на машине по аэродрому покататься, чтобы сапоги не пылить, а младшие лейтенанты все больше пешком и бегом.
Мы обнялись. Хоть и встречались всего однажды, но он мне тогда понравился. Хороший парень, весь на оптимизме, рядом с ним себя бодрее чувствуешь.
– Ты тут какими судьбами? – поинтересовался я. – Вот уж кого не думал тут встретить.
– Так это ж авиация, летаем повсюду, – объяснил Егор, улыбаясь во всю ширь лица. Ему бы в киноартисты податься, все девчонки бы о таком мечтали. – А тут авария…
– С самолетом что? Нормально хоть долетели? Сели без приключений? – начал я расспрашивать его.
– Да с самолетом все в порядке, – махнул рукой Саблин. – А с штурманом нашим, Колей Четверухиным, беда приключилась – брюхо прихватило. Нет, представляете: война, стреляют, взрывают, люди гибнут от пуль и снарядов, а он – аппендицит. Вот и расскажи кому, ни за что не поверят.
– И где же штурман? – спросил я.
– Да в медсанбат свезли, операцию сделали, завтра, сказали, в госпиталь отвезут.
Кое-что у меня в голове начало складываться. А ну как повезет?
– Так вы вдвоем в Узино полетите? – спросил я.
– Конечно, где же я свободного штурмана возьму? – подтвердил мою догадку Саблин. – Но тут недалеко, не заблудимся.
– И бомбоотсек… пустой, да? – осторожно, чтобы не спугнуть удачу, уточнил я.
– Пустой, каким ему еще быть? – терпеливо продолжил рассказывать Егор. – Говорю же, мы сюда случайно залетели; это штурманское чудо, как потом оказалось, три дня терпело, как девка, что в подоле принесла. Та тоже, говорят, надеялась, что рассосется. А тут две с половиной сотни не дотянули, а он помирать собрался…
– Саблин, дорогой мой человек, – оборвал я его, хватая за рукав. – Мне в Киев надо – кровь из носу, веришь? И доставить одну железяку, три центнера весом… ну не три, четыре, может… она к вам влезет… должна влезть! Ну или закрепим ее как бомбу…
– Товарищ старший лейтенант, давайте вы не будете говорить то, в чем не особо понимаете. Надо будет, довезем ваши четыре центнера, невелик вес. И вас возьму, надо же должок отдать, – улыбнулся он.
– Вот свезло так свезло. – Я не знал, как выразить свою радость. – Я сейчас схожу, постараюсь машину найти, перевезти груз сюда. Где твой самолет?
– Да вон стоит, – показал Саблин. – Решайте с начальством, я подожду, конечно.
Аэродромное руководство меня огорошило. Смертельно усталый капитан, которому в распухшие от недосыпа глаза было впору вставлять спички, выслушав мою просьбу, отодвинул, едва взглянув, мои бумаги и выдал заключение:
– Машину не дам. Потому что нет.
– Да я же видел, у вас тут…
– Мало ли что ты видел. Срывать выполнение боевых приказов не позволю. – И он продолжил что-то выстукивать на пишущей машинке одним пальцем, впрочем, довольно споро. При этом отвернувшись от меня. Дает понять, гад, что разговор окончен и посторонних просят покинуть помещение. Караул устал, и всякое такое.
– Так может, изыщете все же хоть какой-нибудь транспорт? – взмолился я. – Не для себя же прошу! Там разведчики захватили ценный трофей, и мне надо доставить его в управление фронта!
– Да хоть в наркомат обороны, город Москва, Гоголевский бульвар, шишнадцать, – передразнил кого-то капитан. – Автомобилей нет, сказано же. Можете поискать Степаныча, водителя кобылы. Поедете, на подводе вывезете, если тут недалеко.
Степаныч изображал бурную деятельность совсем рядом. Он как раз собирался снять правое переднее колесо с телеги, наверное, для того, чтобы, полюбовавшись на него, поставить на место.
– За деньги не поеду, – сурово ответил он, поглядывая на прерванную работу. Может, у него был план по снятым колесам? – За сахар. Очень уж она его любит… – Он погладил кобылу по крупу. – Эх, Зоренька, давненько ты вкусненького не ела.
«Ага, послезавтра как раз третий день пойдет», – подумал я, глядя на вполне сытую и не особо загнанную лошадку. Но вслух сказал совсем другое, конечно же:
– А морковку Зорька примет за плату?

* * *

– Не, ты б, товарыш старший лейтинат, сказал, что не для себя стараешься, – все еще плохо веря случившемуся, в десятый, наверное, раз толковал Степаныч. – Я ж думал, барахлишко какое у полюбовницы вывезти или шкап бесхозный. А ты свои деньги тратишь на то, чтобы какую-то железяку в Киев отвезти. Я уж думал, что такие только в кинопостановках бывают…
Морковку я купил у той самой женщины, которая мне передала красноармейские книжки погибших в Таранском бойцов. К своему стыду, я понял, что так и не познакомился с ней. Не называть же ее «извините, пожалуйста». Так что я покаялся в этом грехе сразу, как только мы подъехали к ее дому. Она так же копалась в огороде и три рубля за ведро морковки, похоже, посчитала самой лучшей продажей в своей жизни. Эх, пустое. Деньги у меня есть, да и куда мне их тратить? Да и что ей эти купюры? Я, получается, даже вроде как и обманул ее. По уму, она урожай должна припрятать да есть потихоньку со своими. А то для немцев мой трояк ничего не значит. Спасибо тебе, добрая женщина София Андреевна из Конотопа!
Так что Егор на КПП особо нас и не ждал. Дольше всего, наверное, Степаныч прилаживал наполовину снятое колесо на место.
Капитан, правда, посмотрев на трофей, который я собрался взять с собой, заерепенился. Не пущу, мол. Это вам не станция Конотоп-грузовая, а военный аэродром, а вы тут… Ну и так далее. Самодур. И фанфарон в придачу.
Я решил сразу зайти с крупных козырей, чтобы время не тянуть. Затребовал связь с управлением фронта.
– Скажите еще, что самому командующему звонить будете, – проворчал капитан.
– Вы документы мои видели? – спросил я, протягивая бумаги. – Может, глянете повнимательнее? До хрена вопросов в сторону уйдет.
Командир аэродрома и окрестностей ознакомился. Повертел. Только на зуб не попробовал. Но в итоге опять затянул ту же шарманку: не положено, не оформлено, не… не… не…
– Пойдемте, свяжемся с управлением фронта, и там подтвердят мои полномочия, – прервал я торжество военной бюрократии.
Связи с Киевом не было никакой. Наверное, что-то с атмосферой, как сказал капитан. Но я не отчаивался и запросил начштаба двадцать первой армии. Аэродромный начальник уже, наверное, и не рад был, что связался со мной. Хорошо, что Василий Николаевич оказался на месте и официально разрешил мне вывезти трофей на самолете. Вот с этого самого аэродрома. На том самолете, на котором собирался. И пара теплых слов капитану Евсееву, который сам со всякой ерундой разобраться не может.
Танкетка вошла в бомбоотсек как родная. Саблин, конечно, поворчал, прилаживая ее вместе со стрелком радистом (тот, правда, признался, что рация ни хрена не работает, так что радист он только по названию). Ну а потом меня впихнули в кабину штурмана, одев в теплую кожанку, завели один мотор, второй, самолет разогнался – и вдруг я понял, что мы летим. Понятное дело, на самолетах я и до этого перемещался. Не то чтобы жил в воздухе, но и совсем уж неопытным не был. Но вот так, небо перед тобой, а земля под ногами далеко-далеко – впервые. Нет, штаны у меня остались сухие, но было все это… не совсем удобно.
Хорошо хоть, лететь было недалеко. Меньше часа. Только разогнались, я вроде как начал привыкать (если это то, к чему можно привыкнуть) – и мы заходим на посадку, а земля начинает мчаться навстречу.
– Ну как, впечатляет? – сияя улыбкой, спросил Егор, когда мою тушку вытащили из кабины штурмана и поставили на твердую землю. Чему я был несказанно рад.
– Сумасшедшие, что с вас взять? – махнул я рукой. – Да чтобы я по своей воле хотя бы раз!..
– И это мне говорит человек, который возится с тоннами взрывчатки, – засмеялся Саблин. – Так что насчет сумасшедших еще надо посмотреть, где они.
В Узино как будто и не было войны. Каких-то жалких две с половиной сотни километров, а тут травка растет, чуть ли не птички щебечут. Ни стрельбы, ни висящей в воздухе пыли пополам с сажей, которую потом долго и упорно выкашливаешь вместе с собственным нутром. Вот мимо прошел боец в чистой форме. А под деревьями и вовсе десятка три гражданских, сидят, как на вокзале. И прямо среди них трое, а, нет, четверо, в два кларнета, скрипочку и какую-то неведомую мне по названию дудку наяривают вальсок. Такой, знаете, на все сто процентов довоенный. На миг почудилось, что рядом танцплощадка и на ней кружатся в танце парочки.
– Это что? – удивленно спросил я.
– Оркестр вывозят, с утра еще приехали, видать, задерживаются, – объяснил Егор.
– Все, пойдем, проведешь меня в штаб, мне надо с нашими связаться. И готовься: вскорости начнешь подписывать кучу бумаг о том, что ты ничего не видел, никого не встречал и всякое такое.
– Это мы подпишем, не страшно, – ответил летчик, идя рядом со мной к зданию штаба полка. – Вот вы бы там, Петр Николаевич, выбили для нас занятия на штурмовиках. А то эскадрилью пригнали, а учиться некогда. Времени за текучкой не остается совсем.
– Опасное это дело, товарищ младший лейтенант, – ответил я. – Это хоть ты осознаешь?
– Значит, для меня, если опасное, – сказал Егор. И ведь не шутит, вон как глаза горят. Точно сумасшедший, что ни говори.

Глава 8

– Двадцать восьмого августа при переправе через реку Ипуть… – Политрук поправил очки, обвел внимательным взглядом присутствующих. – Немецко-фашистские войска, не будучи в состоянии преодолеть мужественное, стойкое сопротивление частей Красной Армии, собрали местное население города Добруш и под страхом расстрела погнали впереди себя женщин, детей, стариков! Озверевшие, потерявшие человеческий облик гитлеровские выродки…
Вот так! Приехал в штаб доложиться Кирпоносу, показать «Голиафа»… может, даже устроить выставку для саперов и разведки. А попал на лекцию политрука.
В зал загнали всех: Аркашу, связисток, даже Ильяза, которого и вовсе поймали в коридоре.
– …Эти злодейские факты еще и еще раз вскрывают звериное лицо подлого врага. – Политрук отпил чаю из стакана, откашлялся. – Таких преступлений мир еще не видел! Таких злодеяний не знала человеческая история!
– Ты в небоскребе наблюдательный пункт закончил делать? – тихонько спросил я, наклонившись к уху Ильяза.
– Ага. Фальшивую стенку с тайной дверью заштукатурили и замаскировали, телефон бровели. Радио установили и настроили.
– А черный ход?
– Кинул канат в воздушной шахте. Бришлось восемь школ объехать: забрал спортивный инвентарь именем комфронта.
Отлично. Я потер руки. Все как заказывали.
– Замаскировать все там надо получше. Чтобы… не знаю, чтобы сам найти не мог, если не знаешь.
– Есть один сбец по маскировке, – подумав немного, сказал Ильяз. – Я узнаю, где он, если не очень далеко, я его бриведу.
Хитрый татарин быстро освоился, понял, что прав у него побольше, чем у простого летехи. Хотя и не наглел особо, только для дела.
– На площади что?
– Да… – Татарин махнул рукой. – Кобаются.
– Пойдешь к ним. Надо сделать тайную захоронку в фасаде здания университета. Чтобы туда вошла вот такая бандура. – Я взял бумажку, нарисовал схему «Голиафа». – Обрати внимание, у него провода идут сзади, надо просверлить стену и пустить их сквозь. Нарастить. Сможешь?
Ильяз почесал в затылке.
– Попробую. А что за зверь такой?
– Товарищи! – Политрук строго на нас посмотрел. – Перестаньте шептаться!
Аудитория на нас неприязненно оглянулась. Политработнику внимали, ловили каждое слово. На галерке сидели только мы с татарином да еще парочка штабных писарей, что взяли с собой на лекцию работу.
– Весь советский народ клянется кровью замученных граждан не давать никакой пощады немецким мерзавцам…
– Давай после лекции дуй в строевой отдел, ищи своего спеца по маскировке… – только и успел я сказать Ильязу, как нас грубо прервали.
– Товарищи, вы, в заднем ряду! – Политрук чеканил слова как в кузнице, аж со звоном отлетали. Не иначе, быть ему старшим политруком вскорости. – Встаньте. Представьтесь. Вам есть что добавить к сказанному мной? – Он потряс номером «Правды», показывая, откуда черпает сведения.
– Старший лейтенант Соловьев, младший лейтенант Ахметшин, – уверенно сказал я, поднимаясь. – Мы как раз по теме выступления.
– И что же вы желаете добавить по теме выступления? – насмешливо протянул политрук. Вид у него был такой, будто ему заявили, что сейчас приведут говорящую кошку, которая расскажет таблицу умножения. На цифру семь. А потом примеры решать будет.
– Вот, товарищ политрук, младший лейтенант Ахметшин, он, вдохновясь речью нашего великого вождя от третьего июля, имеет предложение… – громко начал я, двинув по ноге Ильяза, чтобы со всем соглашался.
Сейчас я тебя твоим же оружием, крыса тыловая, припечатаю. Не знал ты, дорогой товарищ, что у нас, извините за то, что принижаю высоту момента, на зоне, в красном уголке, была подшивка «Правды» сорок какого-то года. И я на спор выучил наизусть статью, где какой-то брехун цветисто рассказывал сказку про то, как великий вождь еще в июле сорок первого года придумал фишку про Великую Отечественную, но до поры до времени из скромности молчал про новое название. И автор приводил примеры из этой речи в доказательство гения лучшего друга всех физкультурников. Короче, я тогда выиграл пачку чая. Маленькую, пятьдесят граммов. Сейчас полностью весь опус не помню, конечно, но пересказать могу уверенно.
– А почему товарищ Ахметшин молчит? – поинтересовался политработник. – А то сами говорите, что инициатива его.
– Так у него дефекты дикции, и он боится испортить слова Иосифа Виссарионовича неправильным произношением, – вывернулся я.
– Да, товарищ болитрук, – бодро ответил Ильяз. Видать, понял, что можно отмазаться, а то спросят, чего не знает – и получай. Кто-то прыснул.
– Продолжайте, товарищ Соловьев, – нахмурился политрук.
– Как известно всем, – уверенно начал я, глядя в глаза политработнику, – товарищ Сталин в своей речи сравнил эту войну с такой же, которую вел наш народ против французских захватчиков в 1812 году, а также прямо говорил о ней как об отечественной. Трижды, – добавил я. – Также Иосиф Виссарионович вполне справедливо называет войну великой, так как ее ведет великий советский народ…
Политрук явно охреневал. Я сыпал цитатами из речи Сталина, которые он проверить не мог: не станет же он меня останавливать для того, чтобы свериться с источником. В голове у него крутились какие-то винтики, он прикидывал, что будет, запусти он эту бодягу. Скорее всего, ничего, но кто ж его знает. Он чуть не пропустил концовку моего доклада.
– …Вот товарищ Ахметшин и сомневается, писать об этом предложении в «Правду» или в «Красную звезду»? Может, сразу товарищу Сталину?
– О чем писать-то? – Политрук все еще находился в прострации.
– Чтобы дать название войне, – терпеливо объяснил я.
– Какое?
– Как какое? Великая Отечественная война советского народа. Короткий вариант – просто Великая Отечественная.

* * *

Выставка «Голиафа» прошла на высшем уровне. Хоть и подготовили впопыхах, за несколько часов, но понравилось всем. Были и Кирпонос, и Тупиков, ну, и начальники разведки и саперных служб фронта и армий. Разглядывали долго. Потребовали завести машинку, поездить по залу. Голдович, какой-то забегавшийся, уставший, посмотрел, хмыкнул, потом подошел ко мне и заявил:
– Правду говорят про тебя, Соловьев, что везучий ты. Куда ни полезешь, а даже в выгребной яме золото найдешь. Шел бы ко мне, что ты здесь забыл? У нас хоть настоящим делом заниматься будешь.
– Александр Иванович, вы сами-то как думаете, отпустят меня?
– Ладно, Соловьев, надумаешь, приходи. Я тебя не забуду. – Он протянул мне руку. – Бывай.
Тупиков с саперами полез внутрь «Голиафа», а Кирпонос отвел меня в сторону:
– Эту сухопутную торпеду надо в Москву везти. Пусть наши спецы тоже такую сделают. По данному образцу.
– Можно и лучше сделать, товарищ генерал.
– Это как же?
– Немцы поставили внутрь маленькую электрическую батарею. Запаса хода нет совсем. Надо на бензиновом двигателе делать. И тогда она тротила возьмет больше с собой.
– Ладно, подумаем. – Комфронта снял фуражку, вытер лоб платком, потом, будто вспомнив что-то, посмотрел на меня. – Вот еще что. Тут ко мне из политотдела подходили. Что это за история с письмом к Сталину? Что вы лезете не в свое дело? Работы мало? Так я нагружу побольше! Рассказывай, а то эти, – мотнул он головой в ту сторону, где, наверное, должен находиться политотдел, – кружева только плести горазды.
– Я тут стихи прочитал. В «Красной звезде». «Священная война».
– Времени, значит, и на стихи хватает, – буркнул комфронта. – Да, помню, как там… – Кирпонос задумался, припоминая. – Вставай, страна огромная? Эти?..
– Точно! Подумал я, что хорошая песня выйдет.
– Какие еще песни? Ты военный или артист театра? – Комфронта начал закипать. – Петр Николаевич, что ты кругами ходишь? Четче излагай! Что за письмо? Зачем вы какие-то приключения вечно выискиваете?
– Так я ж про это и говорю. Хочу объяснить. Но священная война – это какой-то поповский термин. Лучше звучит великая война. Тем более что товарищ Сталин уже употреблял это слово в своей речи. Как и отечественная. А что если соединить?
Кирпонос пожевал губами, вздохнул.
– Вот не стоит сейчас к нему лезть с этим… Иосиф Виссарионович и так на нас зол за предложение отвести войска на левый берег. Еле пробили эвакуацию гражданских из Киева… Хотя с другой стороны… ладно. – Комфронта махнул рукой. – Пиши. Может, и выгорит. Сам и отдашь.
– Это как? – удивился я.
– А вот так, – улыбнулся Михаил Петрович. – Вызывают тебя в Москву. На награждение.
Будь моя воля, я бы сейчас станцевал лезгинку. Я увижу Веру! Вот это дело хорошее!
– Сдержал, значит, слово Берия?
– Сдержал. Заодно и «Голиаф» этот отвезешь.
– Я там представление на разведчиков набросал. Посмотрите?
– Обязательно. За такое награждать надо, сомнений никаких нет.
Если честно, я там и на Васю Харченко с его ребятами представление написал. И сразу за разведчиками в папочку положил. Может, их родным полегче будет. Эх, какой парень погиб!

* * *

Специалист по маскировке появился на следующий день. Невзрачный с виду старший сержант, лет тридцати, с какими-то мышиного цвета волосами, немного сутулый. Говорят, посмотришь – и забудешь. Единственное, что в нем запоминалось – кисти рук. Они будто были приклеены к его телу от кого-то другого – с красивыми длинными пальцами, крупными, чуть не круглыми ногтями. Несмотря на кажущуюся внешне слабость, сила в них была немалая. Это я понял, когда он пожал мне руку. Такое чувство было, что мою кисть аккуратно, чтобы не раздавить, взяли в тиски и так же бережно отпустили.
Звали старшего сержанта Жорой. Для ведомости, как он сказал, Георгий Варфоломеевич Крестовоздвиженский. Фамилию он произнес один раз и попросил обходиться без нее. Не любит, мол. Хотя отказываться не собирается. Ну и ладно. Лишь бы сработал хорошо.
На «эмку» он посмотрел уважительно, хоть и не без удивления. Понятное дело, странным кажется, что к месту, которое можно увидеть глазами, собираются ехать на машине. Но терять время на пешие походы не хотелось. Десять минут, и мы на месте. А водитель дальше поедет, по своим делам. Мы же не в кабак по бабам погулять, а по службе. Так что нормально все.
Работу Ильяза он, хмыкнув, забраковал. Но в отличие от большинства, сразу же предложил, что надо сделать.
– Тут чуток и переделывать придется. За день, много два, управлюсь. Сами не найдете потом. Ручаюсь.
– Добро. Жора, вот тебе Ильяз – мастер на все руки, а также насчет достать, принести и прибраться. Помощников он приведет. А я побегу дальше, некогда мне.

* * *

Времени, конечно, не было. Но я решил немного пройтись. Хоть немного развеяться. Лишние десять минут ничего не решат. А мне легче будет.
Я добрел до Короленко, прошел мимо гостиницы «Прага». Даже остановился на секунду. Тянет меня прямо сюда, так и хочется удавить эту гниду. Вот сейчас пойти и пристрелить на хрен. Что меня, останавливать будут? Или обыскивать? Да я сюда чуть не через день езжу, каждая собака уже знает.
Так, стоп, Петя. Что-то на меня накатило, надо успокоиться. Надо потерпеть немного, возможность обязательно будет. Пройдя дальше, до угла Тараса Шевченко, я повернул и не спеша, практически прогулочным шагом двинулся мимо собора по площади. Даст бог, места нашей будущей боевой славы. На первый взгляд, следов подготовки не видно.
Все, погуляли, и будет. Пора на службу. Я решительно перешел дорогу и быстро зашагал по Коминтерна. Вроде и центр города, а никого почти нет. Вывезли киевлян, осталось меньше четверти от довоенного населения. Жалко город, а людей еще больше. Они вернутся и построят новые дома. Было бы кому возвращаться.
На тротуар я почти и не смотрел. Крупных помех нет, и ладно. Что на него глазеть? Шел и думал о своем. Вдруг в магазине на углу Коминтерна и Жилянской с треском открылась дверь, и на тротуар вылетел какой-то босяк: высокий, нескладный, с грязными рыжими лохмами на голове. Со смехом он упал, из его руки выпала бутылка и с громким звоном разбилась. В воздухе запахло вином. Странно, ведь запрещена продажа спиртного. Прифронтовой город, какая пьянка может быть?
Пьяный встал и, не заметив меня, пошатываясь, пошел назад.
– Из-за вас вино разбил, – заплетающимся голосом крикнул он в глубину магазина. – Теперь свое мне отдадите.
Что-то на покупателя он не совсем похож. И магазин называется «Платья и ткани». Мародеры? Был приказ по этому поводу, помню. На всякий случай я достал из кобуры свой ТТ и взвел курок. Подошел к магазину поближе. А оттуда не таясь вывалилась веселая компания. Нагруженные как верблюды. Гогочут, довольные, никого не таятся. А что им переживать? Это от населения меньше четверти осталось, а от милиции – совсем с гулькин хрен. Всех, кого можно, на фронт загребли. Службу несли чуть ли не одноногие. Так что такому быдлу самое приволье. Хотя как раз сейчас – это вряд ли.
– Всем стоять, любое движение – буду стрелять, – громко и четко сказал я. Гавриков шестеро. Двое вроде пьяные, эти не опасны. Осталось еще четверо. Хорошо, что руки у них заняты.
– Дядечка военный, да оставь ты нас! – На меня двинулся тот самый пьяный, которого я увидел первым. – Все равно же немцу достанется.
Я выстрелил дважды. Сначала промазал, зато вторым попал куда-то в бедро. Мародер заорал, выпустил тюки и упал, держась за рану, из которой сразу же обильно потекла кровь.
Остальные урок усвоили, замерли на месте. Один из налетчиков, стоявший поближе, молча смотрел мне в глаза. Ну а я, соответственно, ему. Мы играли в гляделки, наверное, с минуту, когда гаденыш отвел-таки взгляд. Вот и хорошо. Теперь полегче будет. Сейчас начну вас потихоньку паковать. Но я, как оказалось, рано расслабился.
Вот откуда ты, курица, вылезла? Нет, конечно же, не курица. Простая советская женщина, вне всяких сомнений, достойная жена и мать. Мать-перемать. Вот на хрена ты, дура набитая, вылезла с ребенком из-за угла, с Жилянской? Ты же слышала, овца, здесь только что стреляли! Нет, овца бы не пошла, вот животина спряталась бы подальше. А ты – просто дура!
И она, эта, как я уже говорил, достойная мать, влезла со своей девочкой в самую гущу мародеров. Такая, с перманентом на голове, в ситцевом платье, белом в горохи, сверху жакетик подстреленный: мало того что коротковат, так еще и в груди еле сходится, видать, по случаю купленный. И теперь стояла и смотрела по сторонам. Наверное, ждала, когда подойдет экскурсовод и начнет увлекательный рассказ об этом интереснейшем месте.
Главарь не растерялся, тут же бросил в мою сторону баул с барахлом, который он продолжал держать в руках, и крикнул своим: «Ходу!!!» Только один из них почему-то остался стоять на месте. Обосрался, что ли? Еще один отползал к стенке, оставляя за собой кровавый след на пыльном асфальте. Но лучше бы этот, что стоял, тоже сбежал. Потому что он резко толкнул мамашу на землю, схватил девчонку за куцую рыжую косичку и завизжал:
– Порешу-у-у-у-у!!!
Он тянул это последнее «у», как кипящий чайник, и левой рукой тащил ревущую девочку за собой, на Жилянскую. Плюгавый какой-то, глазенки зыркают из-под челки. У него и лба-то почти нет, черные волосы сразу над бровями начинаются. Зато во рту блестит фикса. Типа вор крутой. В правой руке он держал наган, с виду такой древний, что кроме как в музее его трудно было представить. Может, он и не стреляет уже, но как-то не хочется проверять. Мамаша поднялась на четвереньки и тоже начала реветь раненой белугой. Если честно, я раненых белуг не слышал, но уверен, что именно так они и ревут. Скрылась бы ты с глаз, дурища, и не мешала, без тебя разберусь быстрее.
– Слышь, отпусти девчонку, я тебе дам уйти. – Я старался на малявку не смотреть, только мародеру в глаза. И потихоньку, по четверти шажочка, приближался к нему. Гаденыш же уставился на мою руку, в которой так заманчиво поблескивал воронением ТТ.
– Сапог, не подходи, не надо, – бормотал мародер. – Я ведь порешу ее, вот точно ж, зуб даю! – И вдруг опять взвизгнул: – Сука-а-а-а-а!!! – Тут он быстро навел на меня наган и нажал спусковой крючок.
Раздался щелчок, и глаза налетчика забегали в растерянности. Осечки он не ждал.
Тут я на него и бросился. Хорошо врезался, прям как регбист. Гаденыш сразу отпустил девочку, наган брякнулся об асфальт, и я отбросил его ногой куда-то в сторону. Мародера я скрутил и начал вытаскивать у него из брюк ремень, чтобы схомутать.
Сзади взвизгнула тормозами машина, скорее всего, «эмка». Я головы не поднимал. Сильно сомневаюсь, что это подмога этим шаромыжникам пришла, лучше я закончу дело, а потом и посмотрю, кто там приехал.
Открылась с легким скрипом дверца, по асфальту протопали чьи-то сапоги, и такой знакомый голос спросил:
– Что здесь происходит? Соловьев, это вы? Что тут случилось?
Власов! Вот уж кого не ждал! И ведь сделать ничего не могу! Водитель, адъютант, баба, девочка – куча народу. Свидетели, короче.
– Мародеров разгонял, – буркнул я, вытащив наконец ремень из брюк налетчика. – Этот девочкой хотел прикрыться. Остальные разбежались.
– Юркунас, что ты там телишься возле машины? – крикнул Власов. – Помоги старшему лейтенанту!
Йозас, похожий на снулую рыбу адъютант Власова, подошел ко мне, помог затянуть мародеру на руках его же ремень. Где-то в стороне мать с девочкой утешали друг друга. Причем девочка как бы не больше матери старалась.
– Надо теперь их в комендатуру… – неспешно начал Юркунас, но вдруг замолчал и застыл с вытаращенными глазами.
Я повернулся в ту же сторону, куда пялился адъютант Власова, и тоже охренел. Лежавший на земле раненый налетчик, про которого в суматохе все забыли, как оказалось, времени зря не терял. Он каким-то макаром дотянулся до того нагана, который я выбил из рук его собрата по мародерке и… стрелять начал без раздумий.
Первая пуля в живот Власову. Второй выстрел в меня. Я успел броситься на асфальт, выхватил спрятанный в карман ТТ. Йозас тоже стал лапать кобуру. Налетчик выпалил еще дважды. Стрелять в ответ мы начала практически одновременно. И это совсем не походило на дуэль. Я перекатился вправо от Власова, высадил в мародера все до последнего патрона. Уже на третьем выстреле тот скрючился, стал загребать ногами, как бы «убегая» от нас.
Добил налетчика адъютант. Удачно попал в голову, даже до нас долетели брызги крови.
Мать орет, да так, что уши закладывает. Дочка тоже орет, не то с перепугу, не то просто так. Пахнет порохом… Меня чуть не вывернуло. Но сдержался, поднялся. Пнул на ходу связанного мародера, подбежал к генералу.
Командующий 37-й армией генерал-майор Андрей Андреевич Власов был жив. Ранен, но все же жив. Только слабым, каким-то поникшим голосом сказал:
– Ноги… не чувствую совсем…

* * *

Очень скоро я понял, что мое мнение о центре Киева как о пустынном месте было не совсем верным. Самыми быстрыми оказались все же милиционеры. Они приехали минут через десять, наверное. Втроем, на мотоцикле с коляской. Как раз мы с водителем соорудили из створки двери, выломанной в магазине, какое-то подобие носилок и затаскивали на них генерала. Выглядел он хреново: бледный, аж зеленоватый какой-то, весь форс и высокомерие слетели с него. И это, негоже, конечно, о таком, но раз уж начал говорить, то говори. Мочевой пузырь и прямая кишка у него не держали совсем. Но на войне белоручкам не место, тут постоянно в таком дерьме возишься, что обычное, то, что из прямой кишки, и вовсе никакого удивления не вызывает.
Юркунас сидел в стороне, баюкая наспех перевязанную левую руку. В горячке он этого не заметил и только после всего схватился за рану. Пока милиционеры рядились и пытались нам помочь с погрузкой (а не выходило ни хрена – и задняя дверца узкая, и сиденье в ширину не для такого дела), подъехали комендачи. Тут они тихо-мирно договорились: милиции – дама с ребеночком, военным – два мародера, один живой, другой – уже нет. Власова в госпиталь отвезли наши, понятное дело, не на мотоцикле же его тарабанить.
Меня же подкинули в управление фронта. Как-то это событие меня из колеи выбило. Руки дрожали, я с трудом почистил пистолет, перезарядил его. Не так я себе это представлял. Потом пошел сдаваться комфронта.
Кирпонос от известия про Власова побелел как стена, аж губа затряслась.
– Куда его увезли? – спросил он, сжимая кулаки.
– Не знаю, не сказали…
– Масюк! – крикнул он в приемную. – Срочно узнай, куда Власова повезли. Машину готовьте! Быстрее! – И потом мне: – Здесь останешься. Рапорт пиши, что как. Понятно?
– Да, – кивнул я.
– Аркадий, ну что там? – нетерпеливо крикнул он, будто меньше чем за минуту можно было что-то найти.
Но Масюк был асом своего дела. Знал куда звонить и что спрашивать. Уже спустя пять минут они с Кирпоносом умчались в госпиталь.
Вернулись они часа через два. Кирпонос был темнее тучи. Прошел в кабинет, ничего не сказав. Аркаша из-за его спины махнул рукой: мол, молчи, сам расскажу.
И сразу следом за ними в приемную вошел Чхиквадзе. Я посмотрел на него и поднялся из-за стола.
– Мне к вам?
– Зачем? – искренне (надеюсь, что так) удивился он. – Андрей Андреевич все рассказал, говорит, ты там молодцом держался. Адъютант его, вот к нему вопросики… А, ладно. – Он повернулся и пошел к кабинету комфронта. – Работайте, ребята, отдыхать после будем, – почему-то немного невпопад сказал он и скрылся за дверью.

Глава 9

Сборы в Москву проходили сумбурно. Дергали меня во все стороны, и поделать с этим ничего не получалось. Сам запрягся, что жаловаться? Ближе к вечеру, после всей беготни по штабу, я поехал в небоскреб. Надо же посмотреть, что там творится. А то сейчас улечу, а вдруг они натворили неизвестно что?
Жора Крестовоздвиженский (ох уж эти поповские фамилии, покруче казацких бывают, хотя Неперейдишлях все равно бьет все остальные) трудился как следует. Даже не увидев объект, я понял, что работает старший сержант не за страх. Ильяз и трое помощников, которых он привел, выглядели – краше в гроб кладут. А из-за угла раздавались призывы на иностранном языке прекратить бездельничать и начинать вкалывать.
Даже незаконченная маскировка привела меня, ребята, в настоящий восторг. Такое впечатление, что здесь велись боевые действия, и пройти можно, только подогнав тяжелую технику. Или взорвав все еще раз.
– О, товарищ старший лейтенант! – Жора вышел откуда-то сбоку, отряхивая руки. – Работа движется, как видите. Завтра еще пошаманим немного, мама родная не узнает. Пойдемте, покажу внутри.
Он провел меня, предупредив, чтобы я ступал прямо след в след за ним. И правда, даже не споткнулся ни разу. Так потренируемся, и никаких проблем с входом у нас. В отличие от возможных преследователей. Внутри все оставалось почти таким же, как и раньше. Кроме одной мелочи: перекрытия были проломлены в двух местах.
– Здесь еще пути отхода сделаем, – объяснил Жора. – Один фальшивый, другой – настоящий. Сами понимаете, лучше сейчас немного попотеть да пыль поглотать, а потом уйти спокойно.
– Знатно получилось. – Я только кивал как китайский болванчик, в таком приятном охренении пребывал. – Это где же вы так… наловчились?
– Есть такие места, – загадочно улыбнулся старший сержант. – Но нас там уже нет.
Ну и ладно, я особо и не настаиваю. Мало ли где человек постигал свою науку? То не наше дело. Я подошел к смотровому окну, глянул на площадь. Не всю видно, но как раз тот кусочек, где должны расположиться принимающие парад, как на ладони. Вот понимаю, что ничего там сейчас нет, а тянет лишний раз посмотреть. Уже поворачиваясь, я плечом почувствовал, как что-то процарапало мне кожу. Гвоздик! Таки порвал мне, не штаны, так гимнастерку. А сейчас еще и крови из царапины впитается в ткань сколько-то, и стирать придется. Вот же влез! А ведь обещал Ильяз вытащить обломок!

* * *

«Голиафа» потрошили в закутке автомастерских. Никакой секретности, тройного забора из «колючки» или проверки пропусков по особому списку. Отгородили место – вот и все дела. Понятное дело, на ночь в шкаф запирали, но больше для порядку. Ага, поверили, да? Дополнительного часового возле мастерских все же поставили, и просто так туда посторонние не шастали.
Я, вестимо дело, посторонним не был: и по должности, и по причастности к добыче объекта. Так что пару раз за день заглядывал. Наши Кулибины немецкое чудо техники собирали, разбирали и улучшали. Именно что не пытались усовершенствовать, а на самом деле сделали лучше. Теперь танкетка не только ездила чуть быстрее, но и крутилась намного шустрее. Так что не надо про германский гений, наши ребята не хуже умеют, лишь бы кувалда поухватистее да зубило покрепче. Это я, говорите, про немцев такое рассказывал? Не может этого быть!
Отдавать чудо техники в столицу наши ребята не хотели. Бытовало мнение, что хитрые москвичи прибор себе присвоят – и поминай как звали. Не то чтобы я был особый мастер интриг, но мои намеки на это дело просто упали на готовую к такому почву. Так что начни вдруг кто узнавать, кто такое мнение пустил гулять, вряд ли до меня докопаются.
Но все же война – общее дело, и в столицу готовили, кроме уже ненужных умельцам немецких бумаг, чертежи, журнал испытаний и прочее добро. Пусть изучают передовой опыт и пытаются повторить! Что будет с танкеткой здесь, в городе, который скоро придется сдать немцу, – о таком ребята, похоже, не думали. Просто увлеклись новой игрушкой и о плохом старались не вспоминать.

* * *

Разведчики приехали в штаб по каким-то своим делам. Что-то кому-то привозили, я подробностей не узнавал. Факт, что зацепились мы языками с их командиром, капитаном Фирсовым: он занес бумаги в приемную, мы там кивнули друг другу, а потом я увидел его как раз возле автомастерских, куда нес ребятам котелок с чаем – погреть душу.
Он дождался, когда я выйду, и спросил:
– Значит, это вы танкетку привезли?
– Может, и так, – ответил я, даже не замедляя ход.
– А покажете? – Капитан пошел рядом со мной.
– Так тут вроде не выставка достижений… – Впрочем, я остановился. Капитан был достоин того, чтобы показать ему трофей. Вежливый, не полез нахрапом, дождался даже, пока я освобожусь. – Но посмотреть можно. Пойдемте.
Я развернулся и повел его к «Голиафу». Там ребята как раз гоняли его с нагрузкой. Посмотрели, Фирсов поцокал языком, послушал историю про то, как машинка попала в наши руки. Как-то незаметно я вернулся в рассказе еще немного назад во времени и выложил ему про Васю Харченко и про то, как эта история началась. Это когда мы с немцами ехали по одной дороге, и они нас не тронули.
– А у нас буквально позавчера похожий случай был. Представляешь, пошли на задание. Темно, как в… короче, хоть глаз выколи. Вот. Решили пойти по линии железки: хоть что-то видно, все быстрее получится. В передовое охранение никого не ставили, один хрен ничего не видно. И надо же, представляешь, лоб в лоб с нами немцы! И тоже по железке шуруют! Но – навстречу нам. Все наши посыпались под откос, фашисты – как по договору, по другую сторону полотна. А насыпь там – одно название, может, с метр высотой. И лежим мы, каждый со своими, сопим в дырочку. Шепотом перекличку сделали – наши все на месте. Вдруг с другой стороны немчики: «Генрих! Генрих!» Потеряли, значится, своего.
К нам подошел какой-то залетный водила, спросить закурить. Капитан замолчал, то ли от нежелания рассказывать при постороннем такую щепетильную историю, то ли дух перевести. Любитель чужого табачку уже пошел, а Фирсов все молчал.
– Так что там дальше на железке случилось? – прервал я его раздумья.
– Тьфу ты, задумался. Это у меня, брат, случается такое. На чем я остановился?
– Что немцы своего потеряли, звать начали.
– Ага, точно, вспомнил теперь, – почесал лоб капитан. – Ну потеряли и потеряли, такое и белым днем случается. Вдруг слышим: блеет кто-то недалеко от нас. Пошли хлопцы, притащили. А он как тот кутенок: маленький, дрожит весь, морда вся в соплях. Толкаем его: иди, мол, к своим. А у него от страху руки-ноги поотнялись, шагу ступить не может: его отпускают, а он валится. Ну ладно. Кричим фашистам: мол, тут ваш Генрих, ловите. Поняли или нет – хрен его знает, но примолкли, ждут. А мои этого пацанчика, значит, взяли за конечности да с размаху его к своим и кинули. А он, видать, от перепугу на последней секунде обтрухался маленько, летит и бздит, да громко так. Тут мы и легли, минут пять встать никто не мог, на карачках ползали. А с другой стороны немчура ржет, ну чисто кони. Посмеялись и пошли каждый по своим делам. Вот такие пироги.
Я даже не стал задавать глупых вопросов, типа «А что ж вражин не постреляли?». Бывает, что лучше не выстрелить, от этого больше получишь. Вон Петька в фильме про Чапая тоже беляка не стал стрелять, а его за такое меньше любить не стали.

* * *

Пятнадцатого сентября немцы предприняли самый масштабный налет на город. Уже с раннего утра завыли сирены, небо почернело от фашистских самолетов. Наши «ястребки» взлетели на перехват, но их было мало. Слишком мало! Не хватало зениток, аэростатов заграждения, да проще сказать, чего было в достатке – разного начальства. В бункере штаба вместе с нами оказалось сразу три корпусных генерала: Хрущев со свитой различных чинов и… Лев Захарович Мехлис. Прилетел стращать Кирпоноса с Буденным.
– Товарищ Сталин категорически запретил оставлять Киев! – Всех собрали на расширенное совещание в одном из помещений бункера. Даже нам с Аркашей досталась сомнительная честь присутствовать на начальственном разгоне: мало ли что может понадобиться срочно принести-подать? Мест не хватало, генералы с полковниками, мрачно насупившись, стояли толпой. Перед встречей мы узнали, что неделю назад заместитель народного комиссара обороны СССР приказал расстрелять перед строем командира артиллерии 34-й армии Северо-Западного фронта генерала Гончарова.
– Нашему может присниться пипец, – прошептал мне на ухо Масюк. – Вызовут в Москву и шлепнут. Просто чтобы страха нагнать. Я читал сегодняшнюю сводку. На линии УРов поймали больше ста дезертиров. За сутки!
– Воевать кто будет? – ответил я так же тихо. Можно было не шептать: Мехлис так орал на генералов, что даже бомбежки было не слышно.
– Как говорил товарищ Сталин, «у нас нет незаменимых». Жукова пришлют. Под Ельней он себя очень хорошо показал.
Ну а то… Маршал Победы. Будет вместо Сталина принимать парад на Красной площади в 1945-м. А я ведь тоже прошелся по знаменитой брусчатке. Видел, как кидали к подножию Мавзолея фашистские знамена. Ничего… И еще разок пройдусь, мне не трудно.
– Так его же вроде назначили на Ленинградской фронт, – удивился я. – Там, говорят, совсем жопа.
Я задумался, как помочь городу Революции. Между фронтами шла активная корреспонденция, и я к ней имел доступ. Теоретически можно было вложить какой-нибудь подложный рапорт.
Семнадцатого сентября передовые части фашистов прорвутся к Финскому заливу западнее Ленинграда и отрежут войска 8-й армии от основных сил фронта. Так появится Ораниенбаумский плацдарм. Если Жуков сможет укрепить Слуцк и не сдать Пушкин, есть шансы, что не будет блокады Ленинграда. Еще один вариант – оставить Лугу, сократить фронт и создать оборонительный рубеж ближе к городу. Наши вполне понимали, что немцы будут бить через Будогощь на Тихвин и далее на Свирь, дабы соединиться с финнами. Вопрос в том, есть ли у наших силы и ресурсы, чтобы не допустить прорыва. Очевидно, нужен оборонительный рубеж по Волхову и далее Кириши – Мга. Ну и подготовка к блокированию движения по направлениям Будогощь – Тихвин и Кириши – Волхов: вокруг болота. Да, у болот вполне немцев можно задержать.
Может, дать это в форме обмена опытом? Дескать, посмотрите, как мы укрепили и держим Конотоп… Ага, послушали меня, как же! «А откуда знаешь, товарищ Соловьев?» – «Так я ж на губе сидел со штабными, и они от скуки переигрывали осаду Ленинграда: и так повернуть, и сяк, а вот так было бы хорошо, а так сделать – и вовсе весело». – «Спасибо, товарищ старший лейтенант, возьмите с полки пирожок!»
– …Разведка фиксирует повышенную активность у фон Клейста…
Я очнулся, посмотрел на вытирающего пот начальника разведки фронта. Да… докладывать Мехлису – та еще задачка.
– Мы считаем, что Клейст готовит понтонную переправу. Поддержать танками захваченный плацдарм в районе Кременчуга.
– Разрушить! Как только начнут строить – разбомбить! – закричал Мехлис. – Если Клейст прорвется у Кременчуга и ударит навстречу Гудериану… Вы сами представляете масштаб катастрофы!
– У нас не хватает авиации, – включился в разговор Тупиков. – Немцы имеют тотальное превосходство в воздухе.
Все генералы посмотрели вверх на вздрагивающий потолок.
– Для коммунистов, товарищ Тупиков, – назидательно произнес Хрущев, – нет слова «невозможно»! Придумайте что-нибудь. Со «шкодами» же решили вопрос!
Я поймал на себе внимательный взгляд Кирпоноса. Ага, вспомнил, кто эту штуку со «шкодами» придумал.

* * *

– Ну, рассказывай, Петр Николаевич, – с порога огорошил меня комфронта, – ты же удумал что-то? Я по глазам вижу!
Похоже, Кирпонос и в самом деле считает меня своим талисманом. Будто я эти идеи с дерева срываю. Эх, сюда бы нашу авиацию конца войны! Тех самых ребят, которые нынешних американских союзничков по всей Корее размотали! С ними и вопроса по танковым колоннам не было бы. Осталась бы куча металлолома от этих танков.
Но чего нет, того нет. А есть у меня знакомец среди летунов, который говорил, что штурмовики есть, да летать на них не получается. Об этом я Кирпоносу рассказал. Он у себя это дело записал.
– Мало, Петя, мало! Мехлису надо что-то такое, что его успокоит. А тут… Нет, не пойдет такое. Сам подумай: для того, чтобы порушить переправу через Днепр, предлагаем тренировать летчиков на новых самолетах.
– Ну не знаю… плотики с нулевой плавучестью нагрузить взрывчаткой и пускать на переправу с позиции выше по течению?
– Хорошая идея, – и это записал себе генерал. – Еще давай!
– Что застрял? Придумал? – нетерпеливо спросил Михаил Петрович, когда я замолчал на минуту.
– Придумал. Кажется… – осторожно ответил я. – Сейчас расскажу, только дослушайте меня до конца сначала, а потом ругаться будете.
В дверь кабинета сунулся Аркаша, но Кирпонос так его шуганул, что адъютант испарился в секунду.
– Рожай уже! – прикрикнул Михаил Петрович, сжимая кулаки. Видать, Мехлис добился своего, и накачка прошла на ура. Наверняка сейчас не только в этом кабинете скрипят извилины в командирских мозгах. Хотя и без этого делалось очень много. Как по мне, намного больше, чем может обычный человек.
– У нас нет достаточного количества авиации, чтобы устроить массированный налет на переправу через Днепр, – начал я, и Кирпонос кивнул, соглашаясь. – Нам придется сделать ставку на один точечный удар. Самое большое – на два…
И снова кивок.
– Поэтому предлагаю подготовить бомбардировку с тараном в конце.
– То есть ты хочешь послать летчика на верную гибель? Сам подумай, одно дело – в бою, там многие гибнут в горячке. А так, чтобы сознательно, с холодной головой? Даже если на земле согласятся, там… могут дрогнуть. Один долетит, второй отвернет. Понимаешь?
– Летчик может направить самолет в пикирование и выброситься с парашютом с небольшой высоты, метров триста. Я разговаривал с ребятами в Узине, такое возможно. Тут самое главное – подготовить такое. Уничтожить по возможности средства ПВО, сколько получится, в первой волне атаки, а потом, сразу после этого запустить два-три бомбардировщика, нагруженные по самое некуда, которые и врежутся в переправу.
– Петя, ты кто? – спросил комфронта после довольно продолжительной паузы, которую заполнил нервным постукиванием карандашом по столу.
– В каком смысле «кто»? – удивился я. – Адъютант ваш.
– Вот только поэтому я и не вызвал до сих пор конвой, чтобы тебя отвели на задний двор и быстренько расстреляли у стенки. Ты мне сейчас предлагаешь поставить… да все поставить, включая голову, на… авантюру, случай! А если ПВО не выбьют и все эти летающие бомбы собьют на хрен на подлете? А летчики промахнутся и врежутся в воду, в берег – куда угодно, только не в переправу? И я тебе сейчас еще сто причин назову, которые сделают эту затею достойной только того, чтобы потом рассказывать, какой Кирпонос был дурак? – Он замолчал, и в наступившей тишине громко хрустнул карандаш, который он сломал, сжав в кулаке.
– Но ведь раньше проходило? – спокойно спросил я. Вот не знаю, откуда у меня эта уверенность взялась. Во всем был прав Михаил Петрович, до последнего слова. А только я точно знал, что мой план сработает.

* * *

Узин так Узин. Мне этот аэродром почти родным стал. Зачем искать бомбардировщики, если вот они, под боком. Вот только раньше я общался с простыми летунами, а сегодня – с комполка. Майор Козин – дядька видный, мужественный. А уж волосы… Не знаю, где он находит время на причесывание, но чуб у него казацкий, с волной. Такой женщине только подмигнет – и она его. Лет тридцать пять, вряд ли больше. Лицо открытое, на мир смотрит внимательными серо-зелеными глазами. Такому сразу хочется верить.
Но сегодня главное – чтобы поверил он мне. Потому что я его собираюсь подбить на такое …
Он, видать, сразу почуял, что я по его душу. Я только в штаб 138-го бомбардировочного полка зашел, поздороваться не успел, а он весь подобрался и почему-то на мои руки уставился, хотя они и пустые были: я планшет вместе со всеми вещами в «эмке» оставил.
– Здравствуйте. Адъютант комфронта старший лейтенант Соловьев, – представился я.
– Комполка майор Козин, – запросто ответил он и, козырнув, подал мне руку.
– А ведь я к вам, Михаил Николаевич. – Чего кота тянуть, времени и так мало. Да и не мастер я хороводы водить. Неприятные вещи надо делать быстро, а не откладывать их, чтобы они портили тебе жизнь. – Поговорить нам надо бы… – Ну вот, уже волнуюсь, слова не в ряд пошли.
– Да вот сюда проходите, – показал он на открытую дверь. – Тут я обитаюсь. Вас как зовут?
– Петр. Петр Николаевич, – ответил я. Вот тут на меня и нахлынуло понимание всего, что вроде бы я и затеял.
– С вами все хорошо? – спросил комполка. – Что-то бледный какой-то. Не раненый?
И не было в его вопросах ничего заискивающего или, наоборот, насмешливого. Искренне спросил. Чужой человек к нему пришел, а он переживает.
– Нет, все в порядке, – ответил я. – Пойдемте.
Через пару минут майор и сам взбледнул. Он-то как раз даже лучше Кирпоноса понимал, что ему поручают. И насколько тонкая грань между успехом и крахом всей затеи.
– Да уж, теперь я понимаю, почему ты такой… приехал. Значит, плохи наши дела, если командующий на такое жизнь свою, почитай, ставит.
Прекрасно он понимает, что говорит. Павлов и Рычагов – они не пешки какие-то были. Это… такие фигуры… Так что за промахи могут поставить к стенке в один миг. Вот ты комфронта – а утром от тебя только заметочка в газете, что такой-то и сякой-то оказался… и далее по тексту.
Мы молча посмотрели друг на друга.
– Мы ведь по Клейсту и так плотно работаем, но успехи, мягко говоря… всякие. Потери у меня в личном составе… нет лишних людей. Но задача ясна. И мы ее выполним. Даже если останется один самолет, я, Петр Николаевич, сам в него сяду и все сделаю. Так и передай: пусть не сомневаются.
Глядя ему в глаза, я понял – этот сделает. На зубах долезет, если надо. И из горящего самолета не выпрыгнет, пока на цель не наведет. И людей за собой повести сможет.
– Надеюсь, до такого не дойдет, – сказал я. – Я ведь не приказ заехал передать, это из управления фронтом сделают. Мне поговорить хотелось. Объяснить. А оказалось, и без меня все понятно. Спасибо… за все, Михаил Николаевич, – махнул я рукой. Какие люди, таких потом не делали уже. Штучный товар, одно слово.

* * *

В самолет я сел чуть ли не первым. Пока там все собирались и рядились, залез подальше и пристроился в уголочке со своей поклажей: кроме вещей я вез в Москву чуть ли не мешок бумаг по «Голиафу». А саму машинку наши ребята отстояли. Кирпонос ее оставил в Киеве. Я ей точно хорошее применение найду. Совсем скоро. Я не верил в то, что город удастся удержать. Немцы – спецы в маневренной войне. Не получится с Конотопом – обойдут его. Не выйдет с плацдармом в Кременчуге – еще где-нибудь переправят танки. Но придержать Клейста надо. Козин – летчик боевой, верю: такой сам направит самолет с бомбами на переправу. Но вот получится ли? Большой вопрос.
Специалист по маскировке свою работу сделал на отлично. Даже лучше. Можно сказать, образцово. Не имея поэтажного плана, никто не скажет, что за той кучей битого кирпича, которую он там художественно разместил, что-то есть. А мы там бегали спокойно. И пути отхода он нам сделал – красота. И восторг. Что бы ни случилось, уйдем. И такой фейерверк на прощание сделаем – всем понравится. Нашим – я имею в виду.
А вчера вечером я совершил должностное преступление. Называется «подлог».
Когда все вроде немного притихло, Аркаша пошел к девчатам-связисткам. Ну так, посидеть, песни попеть. Чайку попить. Дело молодое, пусть повеселится, пока есть возможность.
– Петь, не в службу… Можешь там допечатать и шифровальщикам отнести? – Масюк, наверное, с таким выражением лица мог бы стоять на паперти – озолотился бы. Очень уж жалостливо он на меня смотрел.
– Давай, что там у тебя, – кивнул я на угол стола. – Сделаю. Ты надолго?
– На полчасика. Или чуть дольше. Скоро вернусь! – И мой товарищ исчез, будто его и не было здесь только что.
Я встал, прошелся и посмотрел, что мне оставил Аркадий перед тем, как убежать. Это было донесение разведки для Генштаба. Надо было свести все в кучу. И я не знаю, что на меня нашло. Я просто зарядил бумагу в каретку и начал печатать. Сначала полстраницы того, что было в сводке. А потом, будто кто перехватил мои руки, добавил: «По сведениям, полученным независимо друг от друга капитаном Рябцевым В. И. (ОРБ 45-й сд) и старшим лейтенантом Желевым С. М. (ОРБ 173-й сд), в середине сентября, не позже 15-го числа, войска четвертой танковой группы и восьмого воздушного флота будут перенаправлены на юго-восточное направление, а именно в сторону Москвы, что снижает вероятность штурма Ленинграда в указанные сроки».
Добавил пометку: «Копия – в управление разведки Ленинградского фронта».
Рисковал? Да, но не сильно. Начальство перечитывать не будет, а потом… подумают, что листик затерялся, или еще что-нибудь. И не будет никто сейчас, в этой суматохе, таким заниматься. Ушло донесение – и с концами. А там, смотришь, хватит войск у Волхова выстоять.

* * *

Пока я, задумавшись, сидел и никого не трогал, прямо у самолета затормозила машина, кто-то начал покрикивать: «Заноси! Осторожно! Да вы что, бараны, ничего не соображаете?!» Очень скоро суматоха переместилась совсем близко ко мне, и прямо у моих ног поставили носилки. А на них лежал мой старый знакомец – генерал Власов.
Он посмотрел по сторонам и встретился со мной взглядом.
– Соловьев? – каким-то безжизненным голосом спросил он и, заметив мой кивок, продолжил: – Часто встречаемся в последнее время… – Он даже попытался улыбнуться. – А меня вот… на лечение… Слушай, – вдруг немного оживился он, – ты же там до конца был? Девочка… с ней все в порядке?

Глава 10

Вылет из Узина прошел с затруднениями. Сначала долго ждали Кирпоноса: зачем-то его позвали к телефону, и переговоры сильно затянулись. Едва комфронта залез в самолет, он тут же наклонился к Власову, что-то пошептал ему на ухо, пожал плечо. Подбадривает, вестимо дело. А после сел в угол, замотался в овчинный тулуп и мгновенно уснул. Мне бы такое умение, я бы не отказался. Спал он так крепко, что пропустил главное приключение. Наш СБ был обстрелян немцами. Мы даже сначала и не поняли, в чем дело. Пилот вдруг резко спикировал вниз, желудок запротестовал.
Раздался какой-то грохот, в фюзеляже появилось несколько дырочек, из которых тут же начало сквозить.
– Все, хана нам. – Власов закрыл глаза.
– Держитесь, товарищи! – Из кабины выглянул второй пилот. Лицо у него было бледное. – Пытаемся уйти на бреющем…
Самолет болтало, я вцепился в сиденье, чтобы не начать летать.
В иллюминаторе замелькали верхушки деревьев.
– Сейчас врежемся! – Генерал открыл глаза, спросил меня: – Ты, Петр, крещеный? В Бога веришь?
Помнится, лейтенант-танкист на переправе тоже интересовался. Что же их сразу пробивает-то, как начинается такое?
– Крещеный. Верю.
– А я вот нет. Атеистом воспитали.
– Все во что-то верят… – Я тоже посмотрел наружу.
Пилот закладывал круги, пытаясь увернуться от пикирующих на нас истребителей, отчего в иллюминаторе все мелькало с неимоверной скоростью.
– Кто-то в Бога. Кто-то в светлое коммунистическое будущее.
– Я тоже раньше думал, что лучше рай на земле, чем сказки про рай на небе. – Власов с усилием попытался повернуться. – А теперь хочу исповедаться.
Ну его на хрен! Меня мутило от болтанки, я сплюнул на пол.
– Я не поп, чтобы этим заниматься. Если выживем, служи честно, не предавай друзей и страну, бей фашистскую гадину. Вот и вся моя исповедь.
Власов хотел что-то сказать, но СБ вдруг резко начал набирать высоту. Власов замолчал, закрыл глаза. Вот что это было: генерал, командарм, разговаривает с каким-то старлеем даже не как с равным, а душу излить пытается? Видать, понял, что перед смертью все равны. Или это ранение на него так повлияло?
– Все в порядке, товарищи! – Второй пилот уже не выглядел так бледно. – Отбились. Ушли, гады.
Левое плечо начало дергать на подлете к Москве. Неприятно. С утра как-то нехорошо зудело, а потом вот это. Самолет не то место, где можно спокойно раздеться и посмотреть, что там случилось. Холод, сквозняки из пулевых отверстий и воздушные ямы – непременные спутники полета. Говорили, что позже в пассажирских самолетах даже дают поесть и разносят лимонад. Но это через пятнадцать лет, а сейчас… А раненые? Мне вот Власова стало немного жалко: уж если мне, здоровому, хреново, то ему на носилках – втрое против моего. Но он, гад, держался. Бледный весь, мокрый от пота, зубы сцепил и отлежал остаток полета молча. Исповедоваться больше не пробовал.
В Чкаловском, на аэродроме, нас встречали. Целая делегация собралась. Медики – за своими, чекисты – за своими. Меня сразу нашел какой-то деятель с петлицами лейтенанта связи и взмахнул перед носом удостоверением, да так быстро, что невозможно было даже понять, на каком языке там написано, не говоря уже что. На связиста он был похож еще меньше, чем Костя-финансист. Что-то такое в нем было. Нет, буквы «Н», «К», «В» и «Д» не горели у него во лбу ясным пламенем, но контора чувствовалась безошибочно. Наверное, во взгляде больше всего. Какое-то выражение, знаете, вроде «живи, пока я добрый». Единственное, что я понял из его требований, так это желание поскорее завладеть «Голиафом».
– Очень хорошо, товарищ лейтенант, – решил я сыграть простого дубоголового службиста, – дайте-ка еще раз посмотреть ваше предписание. А то, знаете, вещь секретная, мало ли что…
Чекист полез в карман и подал мне бумаги. Я только что губами не шевелил, когда читал. Пальцем по строчкам водил, это было. А он аж приплясывал от нетерпения. Таблеток авиаторских нажрался, что ли?
– Удостоверение в развернутом виде покажите еще раз, – нудным голосом потребовал я. Не знаю даже, чем он меня взбесил, что я решил на нем отыграться? Будто кто-то изнутри подзуживал: «Давай еще». И после нервно сунутого мне чуть не под нос удостоверения продолжил: – Вот по описи вам два пакета, – я вытащил из портфеля и передал лейтенанту большие конверты из плотной бумаги со всеми положенными причиндалами, – и мешок с печатями, пломбами и прочим. Все у меня.
– А изделие? – сначала растерянно спросил фальшивый связист. – Где, мать твою, ящик с машиной?! – завопил он, перекрикивая гул моторов.
– Вы мою маму, товарищ лейтенант, не трогайте. Она давно умерла и по возрасту вы никак…
– Да я вас… – зашипел чекист. – Ваньку мне тут валять? Арестую, сволочь! Ты у меня к концу недели на Колыме будешь! Вы там у себя в Киеве охренели совсем!
Все то, чего опасались ребята, потрошившие «Голиафа», свершалось у меня на глазах. Понятное дело, что после рапортов с описанием машинки кто-то в высоких кабинетах решил танкетку прикарманить и получить все почести. Видать, и этому деятелю тоже орденок обещали, а тут облом вышел. Вот он и осерчал, бедолага.
Цирк прекратил Кирпонос, которому надоело меня ждать. Он сделал пару шагов от ожидавшей нас «эмки» и спросил, как это умеют одни только большие начальники: вроде и негромко, но так, чтобы все слышали и делали выводы. Желательно раньше, чем руководитель закончит говорить. Я так даже не пытался, все равно не получится.
– Соловьев, вы там долго еще? Я вас что, ждать должен? Две бумажки отдать не в силах? Или это лейтенант нас задерживает?
Видать, до чекиста в пылу сражения за награду Родины не до конца дошло, кого он заставляет ждать, и он проблеял, повернувшись к комфронта:
– Но вот… прибор… машина… – При этом он старинным рыбацким жестом пытался показать, каким, по его мнению, должен быть недополученный ящик в ширину.
– Оставлена в Киеве моей властью, – закончил фразу Кирпонос. – Вопросы?
Интересно, это мне показалось или чекист и вправду рванул с места так быстро, что на меня дунуло неизвестно откуда взявшимся свежим ветерком?
– Вот ты, Петя, как дитя малое. Зачем ты с этим хлыщом завелся? – выговаривал мне генерал, пока мы шли к машине. – Времени нет совсем, а они… – Он расстроенно махнул рукой и полез на заднее сиденье.
Радоваться и вправду было нечему. Хотя Конотоп и держался каким-то чудом, но именно что чудом. Фронт трещал по швам и вот-вот должен был рухнуть. Если только немцы не выдохнутся. И Гудериана с Клейстом пощипали знатно. А они все перли вперед, понимая, что в их положении остановиться – значит проиграть. Да, по сравнению с прошлым разом падение Киева оттянули уже на неделю, если не больше, и масштаб катастрофы должен быть меньше. Но ведь сравнить один я могу! А для всех остальных это как раз и выглядит крахом.
Так что нервное ожидание развязки попытки Клейста затянуть мешок под Кременчугом не праздное. Вряд ли у немцев хватит сил на второй заход. И их резервы не бесконечны, а потери у них как бы не больше наших. Если первый штурм Киева им обошелся тысяч в сто, то сейчас как бы не вдвое больше у них полегло.
Наверное, и комфронта думал о том же, потому что вздохнули мы почти одновременно. И выглядело это совсем не смешно.

* * *

Неизбежное зло в виде заселения в гостиницу, оформления продаттестата и прочих бумажек, без которых военному человеку не прожить и дня, заняло пару часов. Я нервничал и пытался торопить события, чтобы поскорее вырваться к Вере. Генерал молча смотрел на мои терзания. Наконец, последняя печать на последней бумажке поставлена, я нетерпеливо сложил это добро в кучу и спрятал в карман гимнастерки. В левом плече, до этого молчавшем, а потому на время если и не забытом, то отодвинутом на задний план, ощутимо стрельнуло.
– Ты не заболел, Петя? – немного встревоженно посмотрел на мою сморщившуюся физиономию комфронта. – А то выглядишь… не особо хорошо, бледный вон весь.
– Поцарапался где-то, ничего страшного, Михаил Петрович, – быстро ответил я. – Сейчас у Веры разденусь, посмотрю… Виноват, товарищ генерал. – Я тут же попытался исправиться. – Разрешите отлучиться, жену увидеть. Хоть на пару часов…
– Иди уже, – махнул рукой комфронта. – В шесть утра чтобы здесь был как штык. Да погоди ты, не лети, – остановил он меня, от нетерпения готового выбежать, и кивнул на телефон: – В гараж позвони, пусть машину пришлют.

* * *

ГОНовский шофер не отличался от своих собратьев по гаражу особого назначения: молчаливый и ничему не удивляющийся. Услышав адрес госпиталя, он кивнул, и машина, мягко рыкнув, тронулась с места, оставив сзади громаду гостиницы «Москва». Давит меня это здание, не люблю я его. Да, от Кремля недалеко, пять минут неспешно прогуляться – и ты на Красной площади. Но очень уж роскошно для меня. У Кирпоноса, к примеру, в номере стоял в гостиной рояль, а в ванной, наверное, при желании втроем можно было плюхаться. Понятное дело, что заселили туда, где свободно было, и комфронта вряд ли будет музицировать в паузах между совещаниями, и номер с пианинами себе не требовал. А мебель? Наверное, из царских палат перетащили. На стул сесть страшно: а ну как вышивку повредишь? А на фронте ребята сухпаем в мокром окопе давятся и за счастье считают.
– Не подскажете, где тут по дороге продуктов можно купить? – спросил я водителя, широкоплечего лысоватого увальня лет пятидесяти, едва мы отъехали. – Жене гостинцев взять, она у меня врачом тут.
Тот молча кивнул – мол, принято – и перестроился в правый ряд. Однако не прошло и десятка секунд, как он тихо выругался себе под нос и вернулся влево.
– Забыл я, разгромили коммерческий на Воровского позавчера, – объяснил он. – И не первый раз уже. В другой заедем, на Волхонке.
– И у вас? – удивился я. – Ну куда ни шло у нас в Киеве: и милиции не осталось почти, и жителей, вот мародеры и шалят. Но здесь… Не подумал бы.
– Так по карточкам не зажируешь, да еще и нет многого. Вот народ обозленный из очереди соберется толпой, человек пятьдесят, а то и больше, и коммерческий выносят подчистую. И не мародеры, бабы в основном. Пока та милиция приедет, там один ветер по прилавкам гуляет. – Тут водила замолчал, поняв, что наговорил себе не только на передовую (хотя вряд ли он от нее отлынивал, у него тоже служба, да и возраст уже не тот), но и на лесоповал. Подъехал к магазину, остановился впритирочку к бровке.
Опять я все денежное довольствие оставил у торгашей. Да и куда его девать? С голоду не помру. Покупок получилось не особо и много, цены тут кусаются. И снова дернуло в плече, когда поднимал с прилавка охапку гостинцев для Веры. Скорее бы она уже глянула, что там. Нехорошее у меня предчувствие.
Пока доехали, я ослаб как-то резко, вспотел. Пришлось даже шофера просить, чтобы покупки до вахты дотащил. Тот поначалу глянул недовольно, даже открыл было рот, чтобы ответить: мол, не положено. Но посмотрев на меня, молча распахнул дверцу и подал руку, помогая выползти из машины. В вестибюле усадил меня на лавочку и спросил:
– Как жену зовут?
– Соловьева… Вера Андреевна. Спасибо за помощь, я сам…
– Сиди уж, сам он, – буркнул водитель и пошел к вахтерше. Переговорил о чем-то, кивая на меня, через минуту вернулся. – Все, на месте твоя жена, позвали, сейчас подойдет. Ты как, дождешься, сил хватит? А то мне… сам понимаешь… – будто оправдываясь, объяснил он.
– Да вроде полегче уже… Спасибо за помощь.
– Ну, выздоравливай тогда. – Он поправил фуражку без кокарды, которую натянул, когда выходил из машины, и быстро пошел к «эмке».
Вера прибежала бегом, и минуты, наверное, не прошло.
– Что с тобой? – отпыхиваясь, спросила она. – Сказали, что… Да ты больной весь, Соловьев! Признавайся, ты ранен? Не молчи! – Она даже кулаки сжала от волнения.
– Да ты же мне слова сказать не даешь! – ввернул я в паузу, пока она воздуха набирала. – Ничего не случилось, поцарапался просто. Вот, продуктов привез тебе, – кивнул я на свертки.
– Не врать! – Моя жена все не успокаивалась. – Это что? – она показала на мокрое пятно на рукаве гимнастерки и даже наклонилась, принюхиваясь. – Немедленно в гнойную перевязочную!
– А продукты? – растерянно спросил я, вставая. Вроде отпустило, полегче сейчас.
– Анна Мироновна, голубушка, пожалуйста, организуйте, чтобы это добро ко мне в ординаторскую отнесли. – Вера кивнула на продукты и, не дожидаясь ответа, схватила меня под руку и потащила к лестнице.
А быстро жена освоилась тут: и вахтерша, самый страшный человек во всяком учреждении, слушает ее беспрекословно, и нашли по первому зову, не спрашивая «а кто это такая?». Так у старлея жена профессоршей станет, нос задирать начнет. Все, видать, отпустило меня, раз уже начал думать, что с ненаглядной делать буду. Ладно, сейчас перебинтуют, и буду как новенький!
Но Вера, раздев меня в той самой гнойной перевязочной, куда и собиралась вести, только встревоженно нахмурилась.
– Чем это ты? – спросила она, нажимая на края ранки. – Давно? Ты рану хоть обрабатывал?!
– Гвоздиком, наверное, – ответил я, скашивая глаза, чтобы получше рассмотреть плечо. – Не мазал ничем, некогда было.
– Да что ж вы, мужики, за дураки такие? – выпалила Вера. – Все в герои лезете, а не думаете, что от того же гвоздика тоже умереть можно!
– Там что, гангрена? – немного испуганно спросил я. – Вроде не похоже, руку не раздуло, нагноилось чуть-чуть, и все.
– Вот такие «немного» потом санитар в госпитальный отвал выносит. Вместе с конечностью, – решила нагнать на меня побольше страха жена. – Лечиться надо! Гангрены нет, конечно, но флегмона запросто разовьется!
– Так, хватит уже меня стращать! Пуганый! – Я решил не сдаваться. Этим, в белых халатах, только волю дай. – Делай перевязку, и все дела. Мне завтра с утра в Кремль. К Сталину, – тихо добавил я.
– Да хоть!.. – Вера осеклась, до нее дошло сказанное. – Нет, правда?
– Орден вручать будут, – наконец похвалился я. А то и слова сказать не дают.
– Поздравляю, Петя. – Жена стащила вниз марлевую маску, поцеловала. – Молодец! Но лечиться надо… – Она задумалась. – Сейчас, посиди минутку, я скоро вернусь. Надо же тебя к награждению подготовить, а то получится орденоносец безрукий.
Вернулась она довольная, хоть прошла и не минутка, а примерно десять.
– Так, давай мы здесь закончим быстренько и потом съездим в одно место. Мне Николай Нилович свою машину дает, я попросила. Сейчас, руки помою только… – Она что-то делала у меня за спиной, я не видел. Шумела вода из крана, потом зазвенели какие-то железки, и мне чем-то спиртовым помазали рану. Один раз, потом и второй. – Сейчас немножко больно будет…
Это она называет «немножко»? Вам когда-нибудь отрезали руку без всякой подготовки? Тогда вы можете понять, что я почувствовал. Не в силах сдерживаться, я зашипел сквозь сомкнутые зубы, но моя любимая не унималась и, недовольно шикнув на меня, приказала не дергаться и дорезала то, что не успела отчекрыжить с первого раза.
– Все? – спросил я, не веря своему счастью, когда Вера закончила копаться в моем плече, лить туда что-то ужасное и шипящее (яд, не иначе!) и наложила, наконец, повязку на то, что осталось после ее манипуляций.
– Ой, какие мы нежные, – издеваясь, промолвила жена, которой я доверил свою жизнь и судьбу. – Еще укольчик маленький будет. Детский, – добавила она и позвала: – Софья Никитична! Сыворотку сделаете?
Ну, подожди, Вера Андреевна! Наступит ночь – и отольются кошке мышкины слезки! Ни одного момента издевательств не забуду! За каждый миг отомщу! А за детский укольчик – отдельно. Может, даже не один раз! Но знаете, мне после всех экзекуций и вправду стало легче!

* * *

Действительно, ехать было недалеко. Адрес сказала Вера, когда мы сели в машину. Не мне, водителю. Меня эти хитромудрые московские названия всегда чем-то пугали. Как хоть в них местные разбираются? Нет, дорогу я найду, не вопрос, мне лишь бы знать, в какую сторону идти. А еще лучше – ориентир видеть.
– В университет, на Моховую, – сказала моя ненаглядная и чуть тише добавила, уже мне: – Там работает Маша, моя знакомая. Они разрабатывают новое лекарство. Как раз твой случай.
Ладно, попробуем чудо-средство. Где наша не пропадала?
– А у меня хвост от этого не вырастет? – по-интересовался я на всякий случай. – Или уши как у зайца?
– Язык только длиннее станет, – не поддержала меня Вера. – Ой, голова я садовая! Про землю забыла! – И, увидев мое недоуменное лицо, объяснила: – Каждый, кто приходит в лабораторию, приносит с собой немного земли. Они там с ней опыты делают.
В итоге мы дважды останавливались, чтобы набрать в бумажные пакетики немного грунта. Жена карандашиком написала на каждом, где взяли это добро. Странный народ эти ученые. Вечно какую-то ерунду непонятную придумают. Иногда, правда, от их усилий полезные вещи получаются. Селедка пряного посола, к примеру. Или сухарики к пиву.
Маша оказалась симпатичной женщиной, пожалуй, что помоложе тридцати. Посмотрев на пакетики с землей, она разочарованно вздохнула: мол, центр города изучен неоднократно. Вся эта их лаборатория была заставлена пробирками. В них во всех присутствовало одно и то же – грязноватый осадок на дне и мутная водичка сверху.
– А Георгий Францевич где? – спросила Вера и тут же объяснила мне: – Это муж Марии Георгиевны, заведует лабораторией.
– А к нему Энгельгардт приехал, Владимир Александрович, с каким-то мужчиной. Кричали сначала друг на друга, теперь охрипли, скорее всего, – спокойно объяснила Маша. Наверное, у наших ученых покричать друг на друга – обычное дело. Ну, лишь бы до мордобоя не дошло, а то кому открытия делать?
– Машенька, я по телефону не стала говорить, но у меня к вам личное дело, – начала обхаживать хозяйку моя жена.
Про личное дело все женщины любят, даже если говорят, что им совсем не интересно. Вот и молодая ученая не исключение.
– Да, Верочка, слушаю…
И понеслось… Через минуту я отключился, а то так и офонареть можно от этих бесконечных ля-ля-ля. Краем уха уловил только про себя, что вот, прибыл на денечек всего. Очнулся я, когда эта Маша сменила тон с обычного журчания на категорическое «нет». Так и сказала:
– Я не могу рисковать! У нас ранняя стадия испытаний, на кроликах и крысах. Мы даже на себе еще не испытывали грамицидин!
О, знакомое слово! Мазь с грамицидином я знал, при всяких ранах – первое дело. Любую заразу прибьет враз.
– Интересное слово, «грамицидин», – вклинился я. – Это что же, лекарство так будет называться?
– Д-да, – почему-то с легким заиканием ответила Маша. Наверное, без ошибок выговаривающий такое военный, хоть и муж хорошей знакомой – явление редкое. Таких ученой общественности за деньги показывают. А тут – живой и не в клетке.
– Это вот из этого, – показал я на сотни, если не тысячи пробирок вокруг нас, – вы его добываете?
– Нет, не совсем, – торопливо объяснила хозяйка. – Мы сеем опасные микроорганизмы на питательные среды, а потом добавляем… – Тут на меня посыпались малопонятные слова, но я мужественно кивал, будто понимал. Нет, главное до меня дошло. В почве есть странный микроб, который валит опасные бактерии как из огнемета, а Маша вместе с мужем микроб добыли и теперь из него получают этот самый грамицидин. Но хотят еще сильнее найти, а для этого всех заставляют таскать грунт. Но сколько же незнакомых слов я услышал!
– Я готов, – прервал я Марию Георгиевну. – Испытывайте на мне этот ваш грамицидин эс.
– А почему «эс»? – спросила Вера. – Вроде не было такого в названии.
– Потому что советский, – сказал я. – Я верю, что лекарство будет хорошее.
На испытания позвали Георгия Францевича, который оказался вовсе не старым хрычом с седой бородой, а молодым, чуть старше своей жены. За ним подтянулись и его гости: Владимир Александрович, тоже молодой, хоть и профессор, и Михаил Николаевич, у которого на лбу написано было, что он военный, хоть и одетый в цивильный костюм. Вот этот мужик, постарше меня годами, да и в чине, пожалуй, тоже, присутствовал из одной только вежливости. Чуть оживился он однажды, когда Маша сказала про букву «с» в названии, да и то совсем немного.
Меня помазали мазью (не всего, а только рану) и дали чуточку с собой. А Вера обязалась предоставить результаты эксперимента. Ну, если это такой же грамицидин, как у нас в аптеке продавался, то я и так могу сказать: заживет как на собаке.

* * *

А потом жена отвезла меня на… новую квартиру. Не совсем квартиру, комнату в коммуналке, которую снимала у эвакуированных. Потому что в общежитии, как она объяснила, жить уже невозможно, там скоро двухэтажные кровати поставят, как в казарме. Вот Вера и сняла жилье. Недалеко, в Борисоглебском переулке. И совсем недорого.
Жену я похвалил. Хоть комната, да своя, отдельная. И не надо с соседками договариваться, если решила с мужем обсудить международное положение. Дом, правда, был старый, какой-то странный: с одной стороны двухэтажный, а со двора – трехэтажный. Потому и переходы на разных уровнях, порой самых неожиданных. А, что переживать, лишь бы моей любимой хорошо было.
– Все, располагайся, вот тут кровать, вон там по коридору – туалет и ванная. Я буду поздно, – наскоро объяснила явно торопящаяся жена.
– А отпроситься нельзя было? – поинтересовался я.
– Петя, ты себе как это представляешь? Там больных куча, перевязки, обходы, документация. Кто за меня это делать будет? Да тут еще и консилиум, какого-то генерала привезли, двадцать минут всего осталось. Николай Нилович за опоздание так отпесочит, что мало не покажется! Все, побежала, не скучай! – она торопливо поцеловала меня в губы и зацокала каблучками к ожидавшей ее машине.

* * *

Утром, возвращаясь в гостиницу (двадцать минут прогулочным шагом), я заметил у одного из подъездов «Украины» военную полуторку, из которой человек шесть бойцов разгружали и торопливо заносили внутрь до смерти знакомые ящики – сам их перетаскал такую гору, что ого-го. Значит, и здесь готовятся ко всему, в том числе и к самому плохому. А именно – взрывать высотку.
Увидел – и забыл. Не до этого. Во-первых, холодно, даже летняя шинелька не особо помогала. А я еще думал, брать ее или так побегаю. А во-вторых, там комфронта ждет уже. Надо, кстати, доложить непосредственному начальству о чудодейственном лекарстве. Остаточек я себе заныкал – мне оно больше пригодится. А профессор Гаузе с женой еще сделают, они умеют.

Глава 11

Награждение проходило в Георгиевском зале Большого Кремлевского дворца. Привезли нас заранее, расставили по ранжиру. Коротко, но емко проинструктировали: как подходить, что и куда говорить. Все, даже те, кому здесь не в новинку, внимали молча. Естественно, что по нужде все успели сходить загодя, так что эта часть ценных указаний осталась без отклика. Генералы, полковники, лейтенанты. Всего двадцать шесть человек. Все отглаженные, подтянутые, благоухающие шипром. Рядом стоял белобрысый младлей из летчиков. Его лицо было в красных пятнах от волнения, глаза шальные, озирается вокруг, как пацан.
– Тебя за что награждают? – шепнул я.
– За воздушный таран под Москвой, – ответил белобрысый, продолжая вертеть головой во все стороны. – Еще в августе объявили, но все тянули с вручением. Эх, красота! Ты тут раньше бывал уже?
– Нет, в первый раз, как и ты, – ответил я. До Кремля судьба ни разу не добросила, весь заработанный иконостас на месте вручали, то комполка, то комдив. Один раз только генерал Кошевой отметился, который потом на Параде Победы командовал сводным полком от Третьего Белорусского.
– Жаль, не фотографируют, вот бы ребятам показать, – продолжал восторгаться мой сосед. – Никогда такого не видел!
– А что дали? – спросил я его. Надо же парня отвлечь немного, а то сейчас не выдержит, пойдет позолоту на стенах трогать.
– Героя!
– Силен! – кивнул я. Везунчик, что говорить, после такого… У них там, у летунов, безбашенных хватает.
Я поразглядывал шикарные позолоченные плафоны, мозаичный пол. Между четвертой и пятой люстрами на потолке были заметны следы недавнего ремонта. Да, видно только если присмотреться, хорошо сделано, но меня не проведешь, глаз наметан. Невольно посмотрел на пол в том же районе. И тут паркет свеженький, хорошо видно, что меняли не позже пары месяцев. Он даже блестит сильнее.
– В июле во дворец немецкая бомба попала. – Младлей увидел мой взгляд, кивнул в сторону пола. – Проломила крышу, перекрытия, но не взорвалась, развалилась.
– Большая?
– Двести пятьдесят килограммов. У нас в полку майора сняли за то, что пропустили бомбардировщик к столице. Скандалище в подмосковных полках ПВО был тот еще.
– После этого велели таранить немецкие самолеты?
– Нет, что ты! Я просто высадил весь боезапас до ручки, а «юнкерс» все прет и прет. Ну я и срубил ему крыло.
– Молодец!
Младлей повернулся ко мне, осмотрел еще раз петлицы, орден:
– А тебя за что? Ты же из военинженеров? – Казалось, он даже немного удивлен, что представителя такого неромантичного рода войск за что-то вообще можно наградить. Да еще и не первый раз. У нас же там ни одного самолета нет, одни лопаты. – Что дают?
Я посмотрел на Кирпоноса, что стоял в начале шеренги. Генерал мне так и не сказал, чем наградят. Наверное, опять дадут «Красное Знамя».
– Без понятия.
– Должны были довести. Непорядок, – покачал головой белобрысый и сам себя оборвал: – Тихо! Идут!
Двери зала открылись, вошли Калинин и Берия. Последний с удовольствием оглядел наш выровнявшийся строй, заметил меня. И вроде даже подмигнул. Я выругался про себя. Вот не радуют меня такие знаки внимания со стороны наркома НКВД.
Михаил Иванович Калинин коротко – минут на тридцать – толкнул речь. О наших боевых заслугах, подвигах. Не очень зажигательно произнес. Возраст уже почтенный все-таки. Начальники внимали всесоюзному старосте с некоторой скукой, разве что не зевали. А вот майоры и лейтенанты буквально поедали его глазами.
Закончив, Калинин начал вызывать к себе по одному награждаемых. Прикалывал награду, вручал папочку с приказом. Долго жал руку. Кирпоносу дали то самое «Красное Знамя», что я прочил себе. А мне… дали Героя!
– Служу Советскому Союзу, – на автомате произнес я. Вот уж не ожидал!
Калинин приколол мне на китель сразу две награды – Золотую Звезду и орден Ленина.
– Поздравляю! – Белобрысый младлей толкнул меня локтем, когда я вернулся на место в строю. – Надо бы обмыть?
Награждение закончилось, в зал зашли официанты с подносами. Нам раздали бокалы с шампанским, Калинин предложил тост за гениального полководца, товарища Сталина, под мудрым руководством которого мы сломаем фашистской гидре шею уже в этом году.
– У гидры несколько шей, – шепнул подошедший Кирпонос.
Мы дружно чокнулись, выпили шипучки. Шампанское ударило в нос, я чуть не закашлялся.
– Поздравляю! Заслужил! – Генерал хлопнул меня по плечу. – Самого Пауля Блобеля, командира зондеркоманды, упокоить… Такие важные документы достать.
– Это разве не секретные сведения? – удивился я.
– Куда уж секретнее – на весь мир твой подвиг журналисты прописали.
– Но там же другой человек на фотографиях…
– Главное, что правильный человек в документах! – Генерал кивнул на папку. Я открыл ее еще раз, посмотрел приказ: «…за заслуги перед Советским государством, связанные с совершением геройского подвига… уничтожение командования фашистской зондеркоманды 4а айнзац-группы…». Рядом лежала грамота Президиума Верховного Совета СССР.
– Я тоже поздравляю! – К нам подошел Берия с бокалом красного вина. – Товарищи командиры, большое дело сделали. Давайте отойдем в сторонку, поговорить надо.
– Я так понимаю, этой звездой, – я осторожно потрогал сияющую награду на груди, – я вам обязан, товарищ генеральный комиссар?
– Товарищ Сталин согласился с моим представлением. Сказал, что для таких геройских военных ничего не жалко… Так что можешь высказывать желание, – улыбнулся главный чекист, – буду исполнять.
– Себе ничего просить не буду, – ответил я. – Надеюсь, остальные участники операции тоже будут отмечены.
Мне показалось или в глазах Берии мелькнуло удивление?
– Остальных участников разыскивают, и никто из них без награды не останется, можете быть спокойны, – тут же заметил он. – Личные просьбы будут?
– Жена работает у Бурденко, ютится в чужой комнате в коммуналке… А до этого проживала в общежитии… – начал я рассказ бедного родственника.
– Все понял, – снова улыбнулся Берия. – Будет вам квартира. С женой свяжутся. Так что ты воюй, а мы тут тебе тыл укрепим.
Кирпонос с удивлением на меня посмотрел. А не обнаглел ли я? А вот и нет. Раз дали Героя, то теперь можно и попросить улучшить жилищные условия. Отказать не должны. Москву армия не сдаст, закрепиться в столице – милое дело. А там дадим пинка фашистам, может, получится перевестись служить к жене поближе. Да и Вере не придется ютиться в коммуналке на птичьих правах. Оказалось, что въехала она в комнату, мягко говоря, неофициально. Дала на лапу кому-то. Черт с ним, что прослыву рвачом, я просто обязан был подумать о супруге.
– Ладно, о подвигах поговорили, награды раздали, – внезапно посерьезневшим голосом продолжил генеральный комиссар госбезопасности. – Вы лучше скажите, товарищи командиры, почему «Голиаф» не в Москве? А то мне докладывают чуть ли не о самоуправстве…
А вот и ответочка.
– Наши специалисты готовы быстро повторить устройство, – прокашлявшись, сообщил Кирпонос. – Тем более в свете планов наркомата по минированию города…
Про это я ему напел, пытаясь оставить танкетку в Киеве. Мне удалось, хоть и пришлось для этого поделиться кое-какими деталями своего плана. Ну обозвали лишний раз авантюристом – невелика плата за то, что вышло по-моему.
– Да, вы хорошо помогаете 4-й дивизии НКВД, – согласился Берия. – Но «Голиаф» надо привезти в Москву! Тут с ним быстро разберутся. Это приказ!
– Есть, товарищ генеральный комиссар, – вытянулся комфронта.
– Не тяните там. – Лаврентий Павлович сказал это вскользь, будто на отходе… но такие просьбы лучше не игнорировать. – Кстати, Соловьев. – Берия улыбнулся мне своей акульей улыбкой. – Тут такая интересная история вышла… Твои родственники объявились. Говорят, что подменили тебя. Шпион ты немецкий, а не лейтенант Петр Соловьев.
Сердце ухнуло в пятки, но я постарался сохранить нейтральную мину на лице. Трудновато, когда главный чекист заявляет такое.
– Вот как? – Надеюсь, легкую дрожь в голосе заметил один я.
– Да, представляешь? – Непонятно было, шутит Берия или говорит серьезно. – Заявление в органы написали.
Берия разглядывал меня, наконец улыбнувшись. Кирпонос усиленно изучал подробности оформления Георгиевского зала.
– И что теперь? – спросил я, думая, что ладошки неплохо бы протереть: пот с них чуть не капал.
– А ничего. Мы объяснили вашему отцу и матери, почему в «Правде» было фото другого человека, и о специальной операции рассказали. Без подробностей. Взяли подписки, естественно. Ладно, товарищи, отдыхать некогда, пойду я. – И Берия, сверкнув при развороте стеклами очков, ушел.
Фу… У меня чуть не подкосились ноги от облегчения. По самому краешку прошел.

* * *

Младлей, дождавшись, пока я останусь один, сам подошел ко мне. Отхлебнул из бокала шипучки, поставил в сторону.
– Как хоть это пить можно? Кислятина, пузырьки эти потом все наружу просятся, разговариваешь с кем-то, рыгнуть боишься.
– Ты на еду налегай, – посоветовал я ему. – Где еще сегодня перекусить удастся?
– А что ж мы, даже не познакомились, непорядок, – сказал летчик. – Меня Виктор зовут.
– Петр, – представился я. А в голове крутились и складывались детальки. Младлей, летун, таран над Москвой в августе, Виктор… Кажись, сходится. Вот подвезло мне такого парня встретить! – Талалихин, – сказал я. – Ты же Виктор Талалихин?
– Ну да, – снова покрылся красными пятнами мой сосед. – Меня после того киносборника с Орловой многие узнавать начали.
– Не видел, извини, – признался я. – Тут сил иной раз еле хватает до сортира добраться, не до кино.
– Да у меня там и роли никакой почти не было, – стушевался Виктор. – Так, постоял рядом с Любовью Петровной. Какая актриса… – мечтательно протянул он.
– Актрис до хрена, в том числе и красивых, – не согласился я, – а Героев мало. Это она должна гордиться тем, что с тобой рядом стояла!
– Совершенно с вами согласен, товарищ…
– Старший лейтенант Соловьев, товарищ Верховный Главнокомандующий! – Как и предписывалось с давних времен, вид у меня был молодцеватый и с легкой придурью, как нравится всем без исключения начальникам. То-то я думаю, Талалихин встал, будто черенок от лопаты проглотил. Надеялся, что это он меня заслушался, а он, оказывается, самого большого вождя увидел. А мое красноречие здесь совершенно ни при чем.
– Не кричите, товарищ Соловьев, мы вас хорошо слышим, – чуть улыбнулся Сталин. И начал разворачиваться, чтобы пойти дальше. Нет, ребята, такой момент я не пропущу!
– А у меня к вам поручение, товарищ Верховный Главнокомандующий! – сказал я погромче, уже почти в спину Виссарионыча.
– Интересно, от кого же? – Мне удалось удивить его, и он, надеюсь искренне, приподнял брови.
– От моего товарища, младшего лейтенанта Ахметшина. Разрешите изложить?
– Ну, рассказывайте, что вам поручил передать мне младший лейтенант Ахметшин.
Окружающие охреневали. Типа «а что, так можно было?». Они, высокие чины, бывает, по нескольку недель ждут доступа к телу, а тут какой-то лейтенантишка, насекомое практически, лезет к вождю – и тот с ним заговаривает.
Я рассказал укороченный вариант про Великую Отечественную. Ну, давай, будущий генералиссимус, признай, что ты сам придумал хорошую штуку!
Сталин постоял, подумал пару секунд. Даже тихо произнес словосочетание, пожевав губами. Все вокруг тоже замерли в ожидании.
– Хорошая задумка. Мне нравится, – кивнул наконец верховный. – Но вы же понимаете, что если это, как верно сказал товарищ Ахметшин, вой на всего советского народа, то товарищ Сталин за весь народ решать не может… – Говорил он сейчас практически без акцента, совсем не похожий на свои киношные воплощения. – Наверное, будет лучше, если товарищ лейтенант напишет письмо в газету… «Правда» лучше всего будет. Да, напишете, а мы посмотрим, что скажут советские люди. Но один голос «за» у этого названия уже есть.
– Спасибо, товарищ Сталин, – только и произнес я и зачем-то добавил: – Постараемся не подвести.
– Поздравляю с высокой наградой Родины, – сказал вождь и пошел к трибуне. Пожилой дядька, сутулый даже, видно, что устал. Но речь толкнул минут на двадцать.

* * *

– Молодец, хорошо выступил, – похвалил меня Кирпонос. Сдается мне, в здание веры в мою везучесть заложен еще один камень.
– Да само вышло, случайно, – попытался оправдаться я. – К слову пришлось просто.
– Ладно, хватит прибедняться. Давай к жене, вечером, допустим, в шесть, жду вас в «Национале». Надо же награду обмыть. Не переживай, стол за мной, я угощаю! Я ведь, пожалуй что, единственный комфронта, у которого адъютантом Герой Советского Союза. Так что повод выпить есть.
В Лефортово, в госпиталь к Вере, я летел как на крыльях. Особенно на «эмке» это хорошо получалось. Завезли Кирпоноса на Знаменку, в Генштаб, и поехали. Водитель сегодня был другой. Но перед госпиталем надо было заехать еще в одно место. Поковать горячее железо.
– Извините, а далеко редакция «Правды»? – спросил я водителя.
– Газеты-то? Не очень, верст шесть будет отсюда, – невозмутимо ответил тот. Вот ничем не удивишь их. Надо какому-то старлею в главную газету страны? Да пожалуйста, враз домчим.
Редакция газеты «Правда» размещалась на улице Правды. «Эмка» остановилась прямо перед подъездом. Вахтер меня пропустил, но, невзирая на форму и свеженькую золотую звезду, документы затребовал. Записал в какой-то гроссбух и кивнул на лестницу:
– Второй этаж, налево дверь. Петр Николаевич на месте.
В приемной меня попыталась остановить секретарша, сухонькая старушенция, сидевшая за своим столом года с двенадцатого, или когда там газету основали. Однако прыткости годы ей не убавили. Она вмиг оказалась между мной и дубовой дверью с табличкой «Главный редактор П. Н. Поспелов».
– По какому вопросу, товарищ? Вам назначено?
– По вопросу письма в редакцию. Нет, не назначено, я проездом в Москве.
– Так это вам в отдел писем: что же, главный редактор с каждым обращением разбираться будет?
– А если это письмо посоветовал написать… – И я посмотрел прямо над головой секретарши.
– Тогда… сейчас, одну секунду. – Она исчезла за дверью. Все она правильно поняла: там, куда я смотрел, не шестикрылый серафим появился, этого бы она в очередь посадила. Там висел неизбежный портрет известно кого.
Не прошло и минуты, как я был допущен в кабинет. Ничего необычного: стол для совещаний, стол начальника, казенные стулья, которые, наверное, специально делали такой формы, чтобы сидеть на них было очень неудобно. Книжные шкафы с рядами собраний сочинений вождей, еще парочка забиты какими-то папками. На стене опять-таки известно кто, а рядом с ним картина, изображающая Ильича, сидящего в кресле с неснятым белым чехлом и внимательно читающего эту самую газету. На дубовом столе явно дореволюционной работы пара стопок бумаг, два телефонных аппарата. Мало чем отличается от кабинета Кирпоноса в Киеве, в который я по сто раз в день захожу.
– Слушаю вас, товарищ… – Навстречу мне поднялся главный редактор. Типичная кабинетная крыса на первый взгляд: прилизанная челочка, очочки, сутуловатый, выражение лица среднее между «что изволите» и «проходите, вам не сюда». Но вот глаза… у крокодила такие, наверное – хрумкнет челюстями, отгрызая тебе ногу, и не моргнет даже.
– Старший лейтенант Соловьев, управление Юго-Западного фронта.
– И что же там за письмо? – Никаких эмоций, говорит как автомат какой-то, не разобрать, что думает. Опасный дядечка, ну да нам ли таких бояться? У меня козырь – непробиваемый. – Присаживайтесь, пожалуйста. – Он кивнул на стул и сам вернулся на свое место.
– Давайте я вам коротко изложу историю этого письма, – начал я, и вслед за этими словами Поспелов откинулся на спинку стула. – Сегодня утром состоялось награждение в Кремле. На нем присутствовал товарищ Сталин. – О как, подался вперед, никакой расслабленности, готов впитать каждое слово. – В разговоре с ним я передал некоторые соображения относительно названия войны, которую ведет наш народ. – Бумагу поближе подтянул, карандаш схватил, и все это не отрывая от меня взгляда. – Не мои соображения, а младшего лейтенанта Ильяза Ахметшина…
Не успел он записать фамилию Ильяза (я смог подавить улыбку, представив фамилию правдиста в его исполнении), как зазвонил один из телефонов. Который полевее стоял.
– У аппарата, – коротко бросил главный редактор и, явно прерывая говорящего, добавил: – Через пять минут перезвоните, занят. – Он повесил трубку и поднял на меня взгляд: – Продолжайте, товарищ Соловьев.
– Выслушав предложение, товарищ Сталин порекомендовал его автору написать письмо в газету «Правда», так как он не может один принимать решение за весь советский народ. Хотя лично он за, необходимо посоветоваться с коммунистами и беспартийными, поддерживают ли они такое название.
– И… письмо?.. – спросил Поспелов.
– Со мной, Петр Николаевич. Мы подумали, что если товарищу Сталину я доложить не смогу, то ограничимся письмами в «Правду» и «Красную звезду».
– Не надо никакой «Звезды», – встрепенулся правдист. – Обойдется Ортенберг. – Это он себе под нос буркнул, но я услышал. Понял, чем пахнет такая кампания, и делиться ни с кем не собирается. – Давайте письмо. – Он нетерпеливо протянул руку.
Пару минут он изучал творение Ильяза, пятое вроде по счету: предыдущие я забраковал из-за помарок и ошибок. Татарин долго ругался при этом себе под нос на смеси родного и государственного, но пером старательно скрипел. Главный вопрос – зачем я это приписал ему, хотя он и слов таких не знает? – был задан еще после аттракциона на политзанятиях. Я и объяснил ему, что мне негоже – и так на виду, а ему в самый раз, да и карьере точно поможет.
– Ну что же, хорошее письмо, – вынес приговор Поспелов через пару минут. – Правка будет небольшая, не затрагивающая сути. Сами понимаете, мы предварительно посоветуемся с секретариатом товарища Сталина и после этого опубликуем его в ближайшее время. С товарищем Ахметшиным мы тоже свяжемся. Как это лучше сделать?
– Через меня, наверное. Младший лейтенант в моем подчинении. А я – адъютант комфронта. Так что найти будет нетрудно.

* * *

Вера, увидев меня, офонарела. Конечно, я и без Звезды Героя в парадной форме смотрелся ничего, но в комплекте с наградой… Когда я зашел к ней в ординаторскую, она что-то быстро писала и даже голову не подняла. Я кашлянул тихонечко, стараясь привлечь ее внимание. Никакой реакции, только брызги из-под пера летят.
– Вера Андреевна, отвлекитесь на минуточку. – Я решил не ждать, когда она закончит. Это и час можно потерять.
– Сейчас, подождите, – буркнула она, – мне протокол… – Тут до нее дошло, чей голос ее отвлек от важного дела, и она посмотрела на меня. – Петя? Тебе… Героя?.. Ничего себе, Петенька… – Наконец-то я дождался нормальной реакции от жены на свершившееся, а не бормотание под нос. Объятия в комплекте с поцелуями принимаются. Особенно от такой красавицы.
– Тебе долго еще? Нам надо собраться, к шести в «Националь» – Кирпонос пригласил. И я думал еще по дороге зайти к родителям Бурякова, они же рядом здесь.
Давно уже было пора отдать долг памяти, все никак не складывалось.
– Я попробую отпроситься у Николая Ниловича, мне еще протокол операции дописать надо. Попрошу ребят перевязки за меня сделать, там немного осталось… – Вера пыталась сотворить все дела сразу, и до нее никак не могло дойти, что ставить в первую очередь.
– Так, ты пиши, к Бурденко я сам схожу, а про перевязки и потом договоришься. Где кабинет начальника?
– На третьем этаже, налево от лестницы. Если только он не уехал.
– Надо будет, я и у Крупчицкого пойду тебя отпрашивать.
Но Бурденко оказался на месте, так что начальника госпиталя беспокоить не пришлось. Я постучал и заглянул в приоткрытую дверь. Николай Нилович выглядел… хреново он выглядел, ребята. Устало. Будто лошадь загнанная. Вот знаете, тянет она свою повозку, тянет, и ноги поскальзываются, а потом бац – и упала. Рассказывали, что за войну у него два удара было, и только третий, после войны, подкосил его. Он в тот, первый, раз в сорок третьем дружка моего в кучку собирал, в простом медсанбате, представляете? Главный хирург Красной Армии – простого солдата в палатке оперировал! Кремень, а не мужик!
– Что у вас? – тихо спросил он, подняв взгляд от парящего перед ним чая в стакане. Да, отдохнуть бы тебе, выспаться, а не по восемь часов у стола стоять на подгибающихся от усталости ногах, глядя на коллегу, падающего в обморок от недосыпа.
– Извините, Николай Нилович, – сказал я, заходя в кабинет. – Может, вы помните меня, я…
– …муж Веры Соловьевой, – закончил он за меня, разглядывая Звезду Героя. – Зашли выпросить жену на недолго.
– Да. Хотел пригласить ее поужинать, отметить…
– Поздравляю, Петр… извините, забыл отчество… – Было видно, что ему и впрямь неудобно от этого. Хотя рассказывали про него, что был крут неимоверно и разгоны учинял такие, что мало никому не казалось.
– Да просто Петр. Я же моложе, да и звание у меня…
– Херня все эти звания, – вдруг выругался он. – Все мы, по сути, простые солдаты. Идите, скажите Вере Андреевне, что до завтра она свободна.
И знаете, вот эта бесхитростная ругань и старорежимное «солдаты», которое сейчас не в ходу еще, в такое настроение меня вогнали… Прям как в 1943-м, когда погоны вернули. Аж слезу смахнул.

* * *

– А ты знаешь, оказывается, этот дом до революции всего одной семье принадлежал, – рассказывала мне Вера, собираясь. Саму ее я не видел, только иной раз из-за дверцы платяного шкафа мелькала какая-то часть ее организма. – Жила здесь барыня с мужем и ребенком, представляешь? Одни на весь дом! Это сколько же они дров тратили, чтобы зимой протопить все? Уму непостижимо.
– Богатые, наверное, были? – спросил я для поддержки беседы. – Сбежали потом, после революции?
– Не, она отсюда только в двадцать каком-то году уехала, когда муж нашелся. А так жила здесь, говорят, бедовала очень. Стихи писала. А дом ей отец купил, он музей на Волхонке построил.
– А как фамилия? – Что ж меня в сон-то так клонит? Надо встать, походить хоть немного.
– Цветаева. Марина, не помню по отчеству.
– Нет, не знаю такую. Я по стихам не особо, из дореволюционных одного Пушкина знаю.
– А Лермонтова?
– Ну и его. Слушай, Вера, откуда ты хоть это все узнала? Ты же живешь здесь без году неделя, а уже и про барыню со стихами, и про батю-строителя. И говоришь, что на работе с утра и до ночи.
– Так это Галя Смирнова, соседка. У нее язык без костей, мелет им без устали. Иной раз такое расскажет, хоть стой, хоть падай. Все, готова. Как я выгляжу?
Жена вышла из-за дверки, крутанулась. Голубое платье выглядело шикарно.
– Отлично, как всегда. Готов разгонять очередь из мужиков, желающих тебя закадрить. Пойдем уже. Нам еще к Буряковым зайти надо. Я им письмо писал, насчет сына. Помнишь?..
– Конечно, помню… – Вера поцеловала меня в щеку. – Надо обязательно их повидать.

Глава 12

Родители Бурякова встретили нас в буквальном смысле на пороге своей квартиры. И с дверью нараспашку. Даже с чемоданами в руках.
– Игорь Иванович? – Я протянул руку мужчине, стоявшему передо мной. На отца погибший прямо перед нами особист был похож как две капли воды. Разве что седые волосы и глубокие морщины отличали их. Его голубые глаза, казалось, испытующе заглянули мне прямо в душу.
– Да, я. Вы из управления? – Игорь Иванович пожал мне руку.
– Нет, я… можно сказать, сослуживец вашего сына… мы с ним были, когда…
У женщины из рук выпал сверток. Уже спустя секунду почти такая же седая, как муж, кареглазая старушка плакала навзрыд. Хотя какая старушка? Ей, наверное, и пятидесяти нет еще. Да уж, горе редко красит людей.
– Недавно получили похоронку, – с трудом произнес отец Бурякова. – Никак не отойдем. А тут еще срочная эвакуация в Алма-Ату. Вещи собрали, а машина грузовая не приехала.
– Давайте мы вам поможем, – тут же подключилась Вера. – Вы на вокзал?
Вот тут бы пригодилась ГОНовская машина, но мы решили, что она нам не нужна: сколько тут идти от Вериной квартиры? Думали, пройдемся, свежим воздухом подышим, аппетит нагуляем. Хотя что его нагуливать? Я, к примеру, уже давно не против плотно перекусить.
– Да. На Казанский. – Мать Бурякова смотрела на нас как на последнюю надежду. Что ж ты из-за трех чемоданов трагедию устраиваешь? – Простите, как невежливо получилось. – Она даже в ладоши хлопнула. – Мы ведь не представились! Игоря, я так поняла, вы знаете. А я Мария Кузьминична. – И она вопросительно посмотрела на нас.
– Это моя жена Вера, – представил я супругу. – А я Петр. Соловьев. Мы заехали…
– Так это вы написали? – Игорь Иванович достал из внутреннего кармана пальто мое письмо, раскрыл конверт. Мелькнула схема расположения могилы лейтенанта, которую я набросал. – Спасибо вам… в такое время… не бросили тело сына!
– Как можно? – смутился я.
– Сейчас все можно. На войне люди теряют человеческий облик. Очень быстро. Ну, Маша, все, все, хватит. – Буряков-старший повернулся к жене. – Вытри слезы и поехали. Вон из жилуправления идут уже. Запирай дверь.
Игорь Иванович под расписку сдал дежурному по дому ключи от квартиры, отметился в специальной книге отъезжающих. Мы в два присеста перетаскали чемоданы и свертки к подъезду, а потом к остановке.
– Бардак творится… – покачал головой Буряков. – На наше управление забронировано несколько вагонов, но грузовых машин не хватает…
– А я думал, что вы на действующей службе. – Я махнул одинокой полуторке, проезжавшей мимо нас по Арбату, но она нас проигнорировала. – Андрей говорил, что у него отец в НКВД служит.
– Служил. В отставке. Хотя наверняка сейчас обратно призовут. Людей не хватает.
– Игорь, тут мы не уедем. – Мария Кузьминична дернула мужа за рукав. – Товарищи, пойдем к остановке у Покровских ворот. Оттуда трамвай идет до вокзала.
Так и оказалось. Обливаясь потом, мы дотащили вещи до Покровки. Что же они в чемоданы напихали? На остановке мы с трудом втиснулись в трамвай, который мимо Разгуляя, Елоховской церкви привез прямо на Каланчевку, почти к Казанскому вокзалу. По пути я коротко поведал родителям о налете немцев, перевернутой машине комфронта, смерти сына…
– Героя за Кирпоноса дали? – Игорь Иванович кивнул на Звезду, что была приколота к кителю.
– Нет, за другое дело… – смутился я. – Об этом даже в газете «Правда» писали.
– А, вспомнил. – Буряков внимательно посмотрел на меня. – Но, кажется, на фотографии был другой человек.
– Это специальная операция. Там все не так просто.
– Все понял! – понимающе кивнул отец Андрея.
– Драпаете? – Ввалившийся на остановке глубоко испитый мужичок в телогрейке пнул ногой чемодан и дыхнул на нас порцией сивухи. – Крысы бегут с корабля… Обосрались, интилихенты херовы! – Он навис над Марией Кузьминичной, брызгая ей слюной в лицо. – Дармоеды, сами ноги делают, а трудовой народ тут оставляют!
Я с разворота въехал алкашу в ухо. Ахнули женщины. Пьянчуга упал на внезапно освободившееся вокруг него место на полу, мотнул головой, приходя в себя.
– Все, все! Сявкой буду! – Сбитый поднялся на четвереньки, встал отряхиваясь. – Ну, увидимся еще, я вас запомнил! Посмотрим, чья возьмет!
И дальше матом. Я рванулся добавить, но меня остановила Вера:
– Петя, хватит! Не трать время на урода. Приехали уже. Давай вещи на вокзал заносить.
Перетаскивали опять в несколько заходов. Толкаясь и переругиваясь с толпой, наконец, перетащили. И тут по залу ожидания раздался крик: «Воздух!!»
Люди у высоких окон показывали пальцем в небо. Там двигалась маленькая черная точка.
– Немцы, немцы! – Народ заорал и ломанулся к дверям. Я в одну секунду представил, что сейчас будет в зале. Ходынка!
– По одному! – Я вскочил на скамейку, достал пистолет. Под удивленными взглядами Буряковых и Веры два раза выстрелил в потолок. Вниз полетела крошка от штукатурки.
– Прекратить панику! Выходить по одному!
Рванувшая на выход толпа качнулась, испуганно остановилась. Какая-то женщина продолжала тонко и надсадно визжать. На вокзальном полу уже лежал кто-то сбитый с ног, пытаясь встать.
В зал заскочил патруль, на меня уставились дула двух «мосинок».
– Что тут происходит? – Усатый сержант щелкнул затвором.
– Прекращаю панику, – ответил я, спрыгивая со скамейки и засовывая пистолет в кобуру. – Лейтенант Соловьев, адъютант командующего фронтом.
Я достал документы, протянул сержанту. Тот их быстро просмотрел, махнул рукой толпе. Народ начал по одному выходить с вокзала. Уже звучали ревуны воздушной тревоги, но налета немцев не наблюдалось: черная точка самолета растворилась в далеком облаке, выглянуло осеннее солнышко.
Буряков-старший долго разыскивал свой поезд, возле него нам опять пришлось пережить давку. Мы еле дотащили чемоданы к вагону. Несмотря на прохладный воздух, я таки порядком взмок.
– Ну… давайте прощаться. – Игорь Иванович крепко пожал мне руку. – Спасибо, что заехали. Для нас это было важно.
Мы обнялись и со всхлипывающей Марией Кузьминичной, пожелали хорошей дороги. Паровоз загудел, по перону повалил белый пар. Буряковы заскочили в вагон, помахав рукой из тамбура, скрылись внутри.
– Прямо хоть в баню отправляйся мыться. – Я достал из кармана платок, вытер шею. – Вроде и прохладно на улице, а взопрел…
– Пошли уже, банщик! – Вера потянула меня к выходу с вокзала. Но далеко мы не продвинулись. На крыльце меня буквально схватила за рукав плотненькая рыженькая девушка с широким крестьянским лицом. Нос картошкой, конопушки…
– Ой! Герой! Девчата, Валентин Игоревич, смотрите, быстрее! Я его в «Правде» видела!
– Да нет, не похож. – К нам подошли еще три девушки, походившие на остановившую меня как родные сестры.
– На фотографии был другой… – добавил остроносый пожилой мужчина в поношенном сером пиджаке, топорщившемся на груди, и в стареньких диагоналевых галифе, заправленных в видавшие виды сапоги.
– На газетной фотографии люди часто на себя не похожи. Меня вон в многотиражке когда напечатали, я месяц плакала, такая страшная получилась, – возразила одна из девушек. – Посмотри на Звезду Героя.
– Товарищ лейтенант, – мужчина обратился ко мне. – Вы же Соловьев?
– Соловьев, – подтвердил я.
– Товарищ Соловьев! – В меня вцепились сильные женские ручки. – Умоляю! Выступите на собрании коллектива нашего завода!
– А что за завод? – поинтересовался я.
– Так «Серп и Молот», тут недалеко, на заставе Ильича! – Энтузиазму этих девчат можно было только позавидовать. Увидели на улице Героя Советского Союза – хватай его за руку, тащи за собой.
Мужчина наблюдал за этим со стороны, слегка улыбаясь.
– Подождите, давайте договоримся. – Я освободил наконец руку и, не прекращая улыбаться, все же отступил на полшага назад, чтобы избавиться от слишком плотной опеки. – Я сейчас занят, да и вечер уже. К тому же я – человек подневольный, у меня начальство есть. Вы мне дайте телефон, куда позвонить можно, а я уточню и сообщу вам, получится ли.
Мужчина кивнул, вытащил из внутреннего кармана пиджака записную книжку и карандаш, чиркнул что-то, вырвал страницу и передал мне.
– Это телефон парткома. Спросите Мишина. Меня то есть.
– Хорошо, договорились. – Я пожал ему руку, и мы с Верой наконец-то ушли. Привокзальные часы показывали без двадцати шесть.
– Давай в метро быстрее! – Жена потащила меня за собой. – Опаздываем уже!
Нам повезло: поезд пришел почти сразу, как только мы подошли в краю платформы. «Красные Ворота», «Кировская», «Дзержинская» и, наконец, «Охотный Ряд». Поднялись наверх, почти пробежали мимо гостиницы «Москва», пересекли перекресток, услышав раздраженный гудок чьего-то ЗИСа, и я протянул руку, чтобы открыть массивную дверь «Националя» перед своей немного запыхавшейся женой.
Но меня опередили. Изнутри дверь открыл небольшого роста мужчина, хоть и пожилой, но выглядящий весьма солидно в темно-зеленом мундире с вышитым золотом с обеих сторон воротника названием ресторана и в фуражке с двумя опять же золотыми лентами по околышу и с очень красивой кокардой на тулье. Слегка дрожащей рукой он поправил густые, хоть и совершенно седые, кавалерийские усы и неожиданным для своего небольшого роста басом спросил:
– Столик резервировали?
Думаю, не заказавшие заранее столик при этих словах должны были немедленно куда-нибудь сбежать. Но не мы.
– Нас ожидают, – спокойно ответил я и добавил чуть громче, заметив легкий поворот головы швейцара налево (видать, правым ухом он лучше слышал): – Кирпонос Михаил Петрович.
– Минутку подождите, я сейчас, – кивнул он и скрылся за дверью. Переживать было не о чем: это я заказывал столик на имя комфронта.
Конечно, швейцар очень быстро вернулся и, торжественно открыв перед нами дверь, впустил внутрь.
– На второй этаж, пожалуйста, – показал он нам на лестницу, где нас ждала молодая женщина в строгом костюме.
Чудо, а не лестница! С красной ковровой дорожкой, выглядевшей так, будто ее только привезли со склада и постелили непосредственно перед нашим приходом. А перила с переплетенными листьями такой тонкой работы, что и трогать их страшно было: вдруг оторвешь ненароком кусочек. Женщина довела нас до зала, над дверью в который красовалась надпись «Ленинград» на русском и чуть пониже латинскими буквами.
Вдруг дверь одного из залов дальше по коридору открылась, и оттуда выкатились двое мальчишек, сцепившихся в один клубок. За ними тут же выбежала совсем пожилая дама в таком же строгом костюме, что и наша провожатая, и, разняв драчунов, затащила их назад.
– Там у нас детская комната, посетители могут оставить там своих малышей под присмотром педагога, пока родители заняты, – ответила на наш безмолвный вопрос женщина и открыла перед нами дверь.
Да, братцы, такого мне точно раньше видеть не довелось! Покрасивее, чем в Кремле было! Как в музей попали. На стенах лепнина, потолок расписан, висят картины в золоченых рамах. Столы… ну не знаю даже, что и сказать. Скатерти белоснежные, о складку, наверное, порезаться можно. А по паркету, дорогие друзья, ходить страшно, красота такая. Только и напоминаний про войну, что окна в светомаскировке, на окрестности не полюбуешься.
Ладно, думаю, где наша не пропадала! Прижал покрепче к себе руку жены, которая, судя по тому, как вцепилась в мой рукав, тоже немного оробела.
– Давай, Вера Андреевна, пойдем, что застыла? – подбодрил я ее.
И мы пошли. Кирпоноса, сидевшего в одиночестве, я сразу увидел. Это адъютант и темной ночью среди леса должен сделать, не то что в освещенном зале ресторана. Публика, конечно, большей частью военная, я со своими старлейскими петлицами самый младший по званию, наверное. Но и гражданские тоже попадались, и немало. Дамочки в шелках, все в каменьях и золоте. И в боевой раскраске. Я, правда, в этом мало что понимаю, вот тол от аммонала с закрытыми глазами отличу, или цемент какой марки по цвету определить могу, а это… Не мое. Тут я не спец ни разу. Но наверняка дорогое, раз в такое место нацепили. Блестит, конечно, как без этого. Разноцветное. Больше подробностей вы от меня все равно не получите.
Пока шли, я старался по сторонам не глазеть. Посматривал, конечно, но головой не вертел. И Вера, молодец, шла, будто ей уже слегка надоело сюда ходить и сейчас она просто снизошла по просьбе вот этого красавца, который рядом идет. Потому что такому не откажешь – Герой Советского Союза все-таки.
Генерал уважил, конечно: из-за стола вышел, Вере ручку поцеловал, мне тоже. Тьфу ты, совсем зарапортовался. Мне он руку пожал, конечно же. Ну, официант подбежал, тут все на высоте, ждать не пришлось. Меню в таких папках подал, что только держись! Одной обложки килограмм, не меньше. Посмотрел я на это меню, даже перевернуть захотелось. Ничегошеньки не понятно. Вроде буквы наши, а слова… только отдельные понятные. Я чуть не рассмеялся вслух. Столько лет по лагерям – «селедка за решеткой по владимиро-центральски», «отбивная, пробитая заточкой», «картошка век свободы не видать»… Вот это мне понятно. А тут…
Кирпонос, глядя на мои мучения, пришел на выручку. Говорит, мол, принеси-ка нам, дорогой товарищ, горячего да закусок каких попроще, без этих ваших финтифлюшек. И водки триста граммов, не на пьянку же собрались, а награду отметить.
Зато жена меня удивила, этого не отнять. Позвала официанта, давай ему допрос учинять. Дескать, а вот это у вас так? А это – сяк? А что скажете вот про это? Ну ладно, несите тогда вот это и это, а вот это чуть позже подадите. И все эти непонятные слова произносит, будто сама их придумала! Вот это я понимаю, Вера Андреевна! Не хухры-мухры какие-нибудь!
Ну, принесли всяких вкусностей, налили мы себе водочки. Вера винцо какое-то пьет, выпили за звезду – и так мне хорошо стало. Все напряжение, которое целый день держало, отпустило. Будто нет войны. Вокруг народ отдыхает, вилки-ложки тарахтят, рюмки с бокалами звенят, в углу кто-то на рояле тихонечко что-то романтическое наигрывает.
И по второй налили, за мудрое руководство выпили, как без этого. Закусили. Михаил Петрович меня нахваливает, какой я хороший попался под его началом служить. Я на ус мотаю, чтобы в следующий раз, когда он немного по-другому мою работу оценивать будет, сравнить, с чем было. Верочка смешные истории из врачебной практики рассказывает. То про мужика, который за один вечер три раза лампочку в рот засовывал, никак понять не мог, как так получается, что она назад не выходит. То про алкоголика, который жене звонил в расческу, считая ее телефонным аппаратом.
Хорошо сидим, короче. И вот откуда этот взялся? Только что не было – и нате получите хрен на блюде! Кирпонос как раз встал, отошел куда-то, Вера тоже пошла носик попудрить. Вроде перерывчик небольшой получился. И я сижу, жду, когда закуски продвинутся дальше и освободят место в желудке для горячего. И вдруг подходит к нашему столу мужик этот. Маленький какой-то, одна голова здоровенная. И пьяный вдрабадан. Такое впечатление, что у него уже, как в том анекдоте, капуста в горле плещется. Волосы темные, на лбу залысины. Выбрит плохо, небрежно. Щетина на верхней губе, такая, знаете, когда усы отпускают и с недельку уже не брил там, криво подровнена. А над ней нос крючковатый нависает. И костюм, видно, что дорогой, но уже сильно пострадавший в пьянках, весь в винных пятнах. Зато сорочка накрахмаленная, белоснежная, будто ему ее только что поменяли. А галстук – опять-таки, в голодное время из такого супчик сварить можно, наверное.
Подошел и стоит покачиваясь. Что-то в нем такое было, в этом головастике, растерянное, что ли? Будто он только что здесь оказался и не знает, что дальше делать. Но тут мужик этот моргнул и снова превратился в прежнего пьянчугу.
– О, награду обмываем? – говорит он, всматриваясь в меня, будто резкость никак навести не может. – Это дело хорошее. Поздравляю. – И с совсем не пьяной ловкостью схватил наш графинчик с водкой, набулькал скоренько в схваченный бокал (Кирпоноса, кстати) граммов сто пятьдесят и выпил одним глотком. На весь этот фокус у него пара секунд ушла.
Я, если честно, офонарел. Пришли в такое приличное место, а тут забулдыга разгуливает, с чужих столов водку хватает. Прям привокзальная пивнуха. Не ожидал. А головастик не останавливается: схватил с тарелки кусок ветчины и сжевал его. Тут я начал приходить в себя. Надо, думаю, вывести его аккуратненько, пока он дебош не устроил или, не приведи господь, на нашу скатерть сдачу не выдал. Он, видать, почуял, что сейчас могут начать бить, и говорит:
– Вы не обижайтесь, товарищ… – Тут зрение его опять подвело, он пару секунд всматривался в мои петлицы, пытаясь разобрать звание, и продолжил: – Наверное, подполковник… Я пьяный, конечно… Но просто не знаю, что делать… – он довольно громко икнул, – трезвым.
Да, думаю, кубари со шпалами в петлицах перепутать – это надо выпить немало. Хорошо не наоборот, а то ведь в секунду разжалованный подпол мог бы и не сдержаться. Нам тут только мордобоя не хватало. Надо все это на тормозах спустить, пока мои не вернулись.
– Давай, – говорю я как можно спокойнее, – иди дальше, дорогой товарищ. Выпил на дармовщинку и шагай куда шел.
– А я ведь… – пьяница еще раз опасно икнул, и я снова подумал, что пора отвести его подальше, а то парадный китель у меня один, – член Союза советских писателей! Ува-ажаемый человек! Юрий Олеша! Не знаете? – И он, покачнувшись, схватился за край скатерти. Хорошо я успел придержать ее, а то сейчас бы все наши вкусности на полу оказались.
Тут за головастиком, наконец, прибежали. Советского писателя крепко схватил под руку какой-то его приятель, и пьянчужка сразу утратил интерес и к нашему столу, и ко мне. Он обнял своего спутника и начал сетовать на то, что князю «Националя» никакого уважения, что сейчас такое страшное время и его могут убить. «Разве что вилкой тебя тут убьют», – подумал я. Сколько их, этих тонко чувствующих натур, всю войну мужественно обороняли Ашхабад и Алма-Ату? Тоже мне, герои ташкентского фронта. Некоторые хоть работали: писали там что-то, кино снимали, а в основном вот так вот и гульбасили, переживая за себя, любимых. Ишь, не знает он, что трезвым делать. Я бы тебе занятие быстро нашел, засранец.
На этом приключение не кончилось. Через минуту буквально, как бы не раньше, подходит к нашему столу прелестная брюнетка, вся в каком-то блестящем зеленом платье, в ушах каменья, тоже зеленые кстати. Прическа – день, наверное, в парикмахерской сидела, всю эту красоту на голове соорудить. А на лицо вроде знакомая, может, видел ее раньше? И почти трезвая, что примечательно. Подошла уверенно и без всяких предисловий говорит:
– Вы простите нашего товарища, это он лишнего выпил, не хотел вас обидеть. – Улыбнулась так, знаете, приветливо, я невольно в ответ улыбнулся. – И разрешите вас поздравить с высокой наградой, товарищ старший лейтенант.
Ну, я встал, понятное дело, поблагодарил, говорю, мол, ничего не произошло (и в самом деле, хлопнул водки советский писатель да ветчиной зажевал – невелика потеря). И тут наконец-то вернулся комфронта. Увидел брюнетку эту, заулыбался как кот на сметану.
– Добрый вечер, Верочка Александровна, – начал петь Кирпонос, – какая приятная неожиданность, не ожидал даже, что вас тут увижу…
Дамочка тоже давай улыбаться. Видать, знакомцы, да не просто так здрасьте-прощавайте, а как бы даже у них чего не случилось в смысле каких-нибудь амуров. И продолжают они говорить друг дружке всякие приятности, на меня уже внимания никакого не обращая.
Вернулась моя жена, смотрит на меня: мол, что тут произошло, пока я отсутствовала? Что за баба? Я так же молча рукой показываю: дескать, потом объясню, погоди.
– Вера Александровна, познакомьтесь. – Наконец комфронта вспомнил, что он не один. – Это тоже Вера, только Андреевна, жена моего адъютанта, Петра Соловьева.
Короче, оказалась эта самая брюнетка, дорогие друзья, ни много ни мало, а солистка Большого театра Вера Давыдова! Слыхали? Я тоже нет, оперу я как-то не очень хорошо знаю. Но что умница и красавица – тут я вам ответственно заявляю, что так и есть.
Посидели мы, пообщались. Певица к писательской компании даже не возвращалась: сумочка у нее с собой была. Куда ж женщине без сумочки ходить? Они без нее как без рук. Это она только с виду маленькая, а влезает туда не меньше, чем в солдатский вещмешок. Генерал все больше со своей знакомой воркует, видать, вопросы оперных постановок его очень сильно интересуют.
Я Вере потихонечку и говорю: давай, мол, уходить. Не будем портить Кирпоносу малину. И громко уже, поднимаясь из-за стола:
– Михаил Петрович, я жену проводить. Спасибо огромное за поздравления. – Ну и дальше как положено в таких случаях.
А комфронта мне и говорит, что ждет с утра, в восемь. Наверное, все же надеется послушать сопрано вблизи, в более уютной обстановке.

Глава 13

Уж не знаю, получилось ли у Кирпоноса что с этой певицей или так просто посидели да и разошлись – я бы у него про это даже не подумал спросить. Но когда я пришел в гостиницу с утра пораньше, ходил комфронта по номеру мрачнее тучи. Я молча начал собираться. Вещей у нас на двоих было чуток, но тут, главное, что-то делать у него на глазах, тогда и можно дождаться, что Михаил Петрович буркнет что-то о причине своего плохого настроения. И не в том дело, что адъютантская работа разве что вытирания начальственной задницы в себя не включает, и потому он от настроения командира побольше других зависит. Нет, ребята, тут совсем другое. Ладно, потом расскажу как-нибудь. Мелочь это по сравнению с тем, что после случилось.
– Конотоп не сегодня-завтра оставить придется, – прервал наконец-то молчание комфронта. – Дорога на Киев, считай, открыта. Начинаем отвод.
– Сталин дал добро?
– Нет. Тайком начну. Сначала небоевые части, имущество армии…
Смелый.
Больше комфронта ничего не сказал, а мне и не надо. И так ясно. Вот сейчас все и решится: получится отвести войска – он на коне. А замкнут немцы кольцо – то лучше опять погибнуть в бою, чем сюда возвращаться. Расстреляют как Павлова, Рычагова…
УРы сопротивляются из последних сил тоже. И там отвод со дня на день надо было начинать, даже если бы Конотоп продолжал держаться. И в отличие от того сентября сорок первого, сейчас все уже не так. И под Луцком и Бродами, хоть и проиграли сражение, но не один к десяти разменялись. И Конотоп держится до сих пор, хотя должен был пасть уже почти две недели как. И к Кременчугу немцы прут, конечно, но совсем не так, как в прошлый  раз. Не знаю уже штабных раскладов, я в этом понимаю не очень хорошо, но сдается мне, что немцам, чтобы остановиться, надо совсем немножечко. Нечем наступать будет.
– Ты остаешься, – вывел меня из раздумий голос Кирпоноса.
От неожиданности я даже уронил то, что держал в руках. Парадный китель свой, наверное.
– А что случилось хоть? – спросил я, когда вновь обрел возможность разговаривать. Не квартиру же новую искать меня оставляют.
– Полковника Старинова помнишь? – поинтересовался Кирпонос. – Он у нас краткосрочные курсы по минированию проводил, ты же там был.
– Помню, конечно, – осторожно начал я. – Илья Григорьевич…
– Петя, ну что ты как восьмиклассница мнешься? – прикрикнул Михаил Петрович. – Номер за тобой пока, сейчас быстро собрался и чтобы в восемь двадцать стоял у памятника писателю Гоголю возле Генштаба. Знаешь такой?
– Найду, что там, памятников много? – промямлил я, а у самого думки в голове роятся: «Зачем я Старинову? Что он от меня хочет? На кой хрен ему вообще безвестный старлей?»
– Ты там давай, постарайся с ним общий язык найти, – начал отеческие вразумления Кирпонос. – Я его хочу к нам в оперативно-инженерную группу фронта сосватать. Голдовича сначала думал, но какой-то он… не знаю, пускай еще на армейском уровне покрутится…
Я подумал только, что пойди все как раньше, то ни Старинова, ни Голдовича, да и вообще никого ты, Михаил Петрович, аккурат с… сегодняшнего дня ни хрена бы уже не увидел. И Тупиков, и еще куча народу. Не знаю почему, но я вдруг подошел к нему и обнял:
– Берегите себя, товарищ генерал. Я постараюсь освободиться здесь побыстрее.
– Ты что, Петро? – разволновался Кирпонос. – Почувствовал что? Ты что это? – Он явно не ожидал от меня такого.
– Не, прошло уже. – Я попытался улыбнуться. – Все хорошо будет.

* * *

Старинов поджидал меня у памятника Гоголю, хотя я тоже пришел на несколько минут раньше договоренного.
– Соловьев! – позвал он, подходя поближе.
– Здравствуйте, товарищ полковник, – козырнул я.
– Здравствуй, – подал он мне руку. – Давай сразу к делу, времени мало. Помнишь, ты в Киеве показывал схему закладки на неизвлечение?
– Помню, конечно, – улыбнулся я.
– А я вот нет, – как-то виновато сказал Старинов. – Зарисовал тогда на листике, в блокнотик засунул и потом не знаю, куда и дел. Пытался вспомнить, но чувствую, все не то. А тут случайно столкнулся с Михаилом Петровичем, а он и продал, что ты здесь рядышком где-то бегаешь. Поздравляю, кстати, с наградой. Растешь над собой!
– Спасибо, обязательно потом проставлюсь.
– Это подождет.
– Так давайте блокнот, я еще раз изображу, – с облегчением сказал я. Хорошо, что из-за этого встретились. А я чего только не передумал, пока шел на эту встречу.
– Да погоди ты рисовать, – отмахнулся полковник. – Пойдем-ка со мной, тут один человек есть, проведем небольшое совещание.
Илья Григорьевич повел меня не в здание Генштаба, возле которого мы стояли и куда я уже почти привык приезжать с Кирпоносом, а в другое, на Арбате. Проходя мимо четвертого дома, я невольно вспомнил вчерашние приключения с Буряковыми. Как там они, интересно? Едут в своем поезде? Зимовать в Алма-Ате тоже не подарок. Холодные метели, морозы. Там же горы, считай, прямо в городе.
Старинов выписал на меня пропуск на проходной и повел длинным коридором вдоль бесконечного ряда одинаковых дверей без табличек. Даже не задерживаясь, он вдруг повернул и без стука вошел в одну из них. Умно придумано: кому не надо, ни за что не найдет нужную дверь, а кому положено, те и без табличек знают то, что им надо знать.
Из-за стола поднялся среднего роста седоватый майор-артиллерист, улыбнулся и шагнул навстречу Старинову.
– Ну здравствуй, Илья Григорьевич, – продолжая лыбиться от уха до уха, сказал он. – Спасибо, что зашел!
– Так обещал ведь, Федот Михайлович, – пожал ему протянутую руку полковник. – Знакомьтесь. Это Петр Соловьев, тот самый, из Киева, о котором я рассказывал. А перед нами начальник второго отделения третьего отдела пятого управления Генерального штаба Красной Армии майор Глотов.
– Ты, Илья Григорьевич, когда мою должность произносишь, мне самому страшно становится, – улыбнулся майор. – Давайте по имени-отчеству. Так проще. Ваше, товарищ старший лейтенант, какое?
– Николаевич, – четко сказал я. Улыбки – дело хорошее, а начальник из Разведупра – не хрен собачий, мало ли что.
– Да ты расслабься, Петр Николаевич, не тянись, все свои, – хлопнул меня по плечу Глотов. – Рассаживайтесь где удобно, я схожу, насчет чайку похлопочу.
Он вышел из кабинета, а мы со Стариновым повесили фуражки на стоявшую в углу вешалку и сели у простого соснового стола. Не успел я подумать, что такому чину и получше мебель могли бы найти, как майор вернулся, будто заправский официант неся в одной руке три стакана с чаем в подстаканниках, а в другой – тарелку, на которой горкой высились бутерброды из серого хлеба с вареной колбасой.
– Так, ребята, дорогу освободите, – сказал он, захлопывая за собой дверь ногой, – пока не расплюхал. Бутерброды у Панфилова украл из приемной, – засмеялся он. – Начальник себе еще найдет, а нам с чаем в самый раз. Настоящий, индийский, – подвинул он нам по стакану. – Угощайтесь.
Пару минут мы пили чай, и в кабинете было слышно только прихлебывание в три пары губ.
– Ну что, Петр Николаевич, покажи нам свою придумку, – сказал Старинов, когда мы допили довольно-таки недурственный чаек и уничтожили начальственные бутерброды, тарелку от которых Глотов спрятал в шкаф за какие-то папки. – Ты не смотри, что Федот артиллерист, это, конечно, грех большой, но в нашем деле он понимает получше многих.
Я пододвинул поближе лист бумаги и нарисовал схему установки на неизвлечение, которую демонстрировал Старинову в Киеве, попутно объясняя, что к чему. Хотя кому я что рассказывал? Тут такие зубры сидят! Не чета мне. А слушают, спрашивают. Тогда я решил еще пару козырей им подарить. Одно дело делаем.
– Ладно, с этим все, – сказал я, отодвигая листик. Глотов его тут же схватил, что-то быстро написал на обратной стороне и бросил в ящик стола.
– Ну ты и жук, Федот, – притворно обиделся Старинов. – А ну верни все быстро взад, я еще не зарисовал. Вижу, еще что-то рассказать хочешь, аж ногами от нетерпения засучил, – это он уже мне добавил.
– А почему бы и нет, – согласился я. – Раз такая компания собралась. Еще пару-тройку листов бумаги изведем. Смотрите. Наверняка вы знаете о немецкой шпрингмине. Она же «лягушка». Ничего такого выдающегося в ней нет, я уже успел ее посмотреть, так сказать, в натуре. Вот тут наступил, замедлитель пошел к вышибному заряду, она прыгнула, взорвалась, шарики в стороны, враг в изумлении…
Полковник с майором кивнули одновременно. Эту часть рассказа они и без меня знали. Глотов посмотрел на меня в ожидании продолжения, а Старинов не выдержал и вопросительно протянул:
– А дальше?..
– Тут, дорогие товарищи, – продолжил я тоном опытного учителя, – есть парочка маленьких хитростей, которые сделают производство игрушки дешевле, а изумление наступившего и его друзей – гораздо сильнее…
Смотрю, вникают, но без энтузиазма. Видать, прикидывают, к кому обращаться насчет производства, да что скажут в высоких кабинетах. А на коленке такое добро не изготовить, нужны хоть какие-никакие, а условия.
Мои подозрения подтвердил и Старинов:
– Сам про производство говорил… Берем, конечно, но… пока наладят, туда-сюда, хорошо если месяца через три… Да и дорого. Боюсь, там зарежут такую мину… – Майор ткнул карандашом в потолок. – Нужно что-то дешевое, простое.
– Ладно, нате вам такое, что хоть в лесу на пеньке сделать можно! – Они меня прямо-таки раззадорили. – Вот картонный цилиндр, сюда патрон, сюда гвоздь. Хоть пионеров посадите со старушками, будут клепать такое добро не глядя! Немец идет, наступает, пуля ему в стопу попадает. Не убьет, зато ранит. А если ранит, то это что? Надо еще двух пехотинцев – эвакуировать «подбитого» камрада. Значит, выводим из строя сразу трех гансов. Годно?
Мои собеседники аж рты пооткрывали. Я, наверное, почти минуту смотрел на немую паузу. Илья Григорьевич еще раз посмотрел на листик с каракулями, встал, поправил портупею и сказал:
– Вот за это – от всей души благодарю. Будет «противопехотная мина Соловьева»!
– Скажете тоже, «мина», – махнул я рукой. – Не от хорошей жизни придумали.
– Ладно, поделились боевым опытом, давайте вернемся к теме нашей встречи, – официальным тоном сказал Глотов.
Как-то даже холодом подуло. Я невольно посмотрел на форточку: вроде закрыта, с улицы по-прежнему доносятся только слабые звуки моторов проезжающих машин. С другой стороны, ничего такого сильно опасного для меня тут быть не должно. Иначе по другому ведомству разговор бы был, с которым тот же Глотов вроде как соперник. Значит, дела сугубо армейские, да еще и неофициальные. Прорвемся.
– Петр Николаевич, расскажи нам, по какой причине были внепланово и без согласований тобой перемещены два радиоуправляемых заряда… – Старинов, произнося это, упорно смотрел на карандаш, который катал по столу. Вестимо дело, только что чуть не обнимал, а теперь стружку снимать собрался.
– Разрешение на перемещение вне плана минирования получено от командующего Юго-Западным фронтом генерал-полковника Кирпоноса, – медленно произнес я, взвешивая каждое слово. Естественно, при этом я встал, как положено, дружеские посиделки закончились. – Об этом своевременно в установленном порядке уведомлен заместитель командующего 37-й армией начальник инженерной службы полковник Голдович, который является ответственным за минирование объектов в Киеве. Разрешите идти?
– Сядь, Петр Николаевич! – гаркнул Старинов. – Что ты тут оскорбленную невинность корчишь? Ишь, спросили его не так! Нам надо знать, не пересечется ли взрыв твоих устройств с нашими планами? А то сам понимаешь, всякое бывает.
– Вы, товарищ полковник, должно быть, помните, что план минирования остальных объектов мне знаком. Я никак не помешаю той работе, которая вами проводится. Больше подробностей не ждите: операция засекречена на уровне комфронта. Вот сделаем – узнаете, все расскажу. Хотим немцам дополнительный сюрприз устроить.

* * *

Замотали меня эти вояки, честное слово. Напрасно говорят, что трындеть – не мешки ворочать. Я бы с гораздо большим удовольствием вырыл небольшой окопчик полного профиля. Ладно, отбрехался – и на свободу. Вот не ждал я такого от Старинова. Они там что, думали, что я эти фугасы в погребе у себя спрятал? Начальнички, блин.
Полез в карман за носовым платком, рука наткнулась на листик бумаги. Телефон парткома «Серпа и Молота». Черт, я в этой суете и забыл про них совсем. Неудобно даже. Ага, вот и деревянная будка телефона-автомата на углу. Нашел в кармане гривенник, иду, никого не трогаю. И вдруг летит на меня, разведя руки для объятий, что-то неимоверно грязное и оборванное. И главное, кричит: «Петя, дорогой, помоги!» Я едва успел выставить руку, чтобы пресечь ненужный контакт. Выпавшая монетка одиноко звякнула на тротуаре.
– Петя, ты же помнишь меня? – с надеждой в голосе спросил неизвестный. И продолжил, уже с напором: – Мы из Львова пешком шли, не забыл?
– Виталик? – наконец узнал я. Шизофреник из львовской психушки. Хороший парень, особенно если не говорить с ним о соседях, которые его преследуют, следят через розетки и насылают ядовитый газ в почтовый ящик.
– Да, Петя, узнал! А я ведь тоже от Соломоныча отбился, в Киеве уже, мы же добрались тогда, нас военные подвезли, а мы в больницу пошли, нас и кормили там, и в баню повели…
– Подожди, Виталик! – Я попытался его остановить, но он продолжал тараторить свое, будто и не слышал меня.
– А потом меня там Фурсенки нашли, представляешь? – Парень сел на свою любимую тему, теперь надо только дождаться, когда он переключится на другое. – Я ночью проснулся, как почуял! Смотрю, а они через лампочку газ запускают! Думали, если свет горит, я не замечу, – хихикнул он. – А я что, сумасшедший, что ли? Не на того напали! Я их всех обманул! Я убежал, а Фурсенки думают, что я там, потому что свет отключился!
– Как же ты сюда добрался? – спросил я, и на этот раз мне повезло.
– Так пешком, как же еще? – удивился Виталик так искренне, будто это был единственный способ передвижения. Конечно, без малого тыщу километров отмотать по военным дорогам – сущая ерунда. – Сначала на поезде, потом пешком. Только обувь порвалась немного. – Он продемонстрировал подвязанные проволокой ботинки цвета дорожной пыли. Впрочем, он весь был такого цвета.
– Тебе в больницу надо, – посоветовал я. – Там тебе новые ботинки дадут. И в баню отведут.
– Так я тут не знаю ничего, – немного огорчился парень, но через секунду на его лицо вернулась улыбка. – Ты меня отведешь, да, Петя?
– Я сейчас занят, – деланно озаботился я. – Никак не получится. Ты вон туда иди, – показал я в сторону Гоголевского бульвара. – Там милиционер стоит, он тебя в больницу отправит.
– Ой, Петя, спасибо! Ты настоящий друг!
Хорошо, что у Виталика сейчас такая фаза болезни, когда он радостный и товарищ всем на свете, а то подстрелили бы по дороге. Чудо, что он прошел сквозь все заслоны и проверки. Точно как в поговорке – дуракам везет. Хотя парень – далеко не дурак. Во всем, что не касается его соседей-отравителей, он разбирается очень хорошо. Рассказывал, что перечитал все книги в их поселковой библиотеке. Спокойно разговаривал на русском, родном украинском и польском. Вот такие дела.
– Виталик! – позвал его я, когда он уже отошел на несколько шагов. – Вот, возьми, пригодится. – Я отдал ему пару купюр, найденных в кармане.
– Спасибо, Петя, ботинки куплю, – засмеялся он. – Пока, я к милиционеру пойду, он меня в больницу отвезет!
– Так Соломоныч… С ним все в порядке было? – спросил я.
– А что ему сделается? – ответил Виталик. – Он же врач! – И пошел по Арбату прочь, тут же утратив ко мне интерес.
Я поднял с тротуара упавший гривенник, дошел до телефонной будки и набрал номер. Ответили почти сразу, будто на том конце провода ждали звонка.
– Слушаю, – голос в трубке, вестимо дело, попробуй, разбери. Иной раз не понять даже, мужчина или женщина. Да и слышал я вчера парторга этого всего ничего.
– Мне бы товарища Мишина, – огласил я причину звонка.
– У аппарата, – ответил тот же голос.
– Вчера на Казанском вокзале встречались, Соловьев моя фамилия.
– Ой, хорошо как, что вы позвонили, товарищ старший лейтенант! – Даже сквозь все искажения было слышно, что собеседник мой рад донельзя. – Вы к нам сможете подойти? Когда? Мы сразу организуем встречу с трудовым коллективом!
Я вспомнил бойких девчат, закруживших меня вчера, и невольно улыбнулся. Хорошие у них там работницы.
– Да вот давайте прямо сейчас и подъеду, – сказал я. – Времени у меня немного, уезжать пора. Как к вам с Арбата добраться?
– А вы где там на Арбате? – спросил Мишин. – Мы за вами машину сейчас пришлем, пятнадцать минут, не больше!
– Угол Арбата и… – я выглянул из будки и посмотрел на табличку, – Спасопесковского переулка.
– Стойте там, высылаем машину! – Мишин повесил трубку.
Ну, предположим, прошло не пятнадцать минут, а чуть не полчаса. Я за это время даже научился произносить быстро название этого переулка. Это же ужас какой-то, дорогие друзья: центр столицы, правительственная трасса, а названия будто из конкурса «хрен произнесешь».
Прислали за мной «эмку», которая, судя по внешнему виду, последние лет сто гоняла без остановок по жуткому бездорожью. Видать, основной парк машин уже перекочевал в войска, а заводчане ездили на том, от чего даже неприхотливые армейцы отказались. Но кто как не военный понимает, что плохо ехать все равно в сто раз лучше, чем хорошо идти. Минут пятнадцать – и на месте.
Мишин, тот самый парторг (я очень удивился его скромному виду – такой заводище, а главный партиец ходит в стареньком костюмчике с неумело обштопанными обшлагами), организовал встречу с коллективом быстро: в одном цеху как раз приближался обеденный перерыв, вот меня в него и втиснули. Понятное дело, людям пожевать что-то надо, не голодными же у станка торчать? Так что я коротенько рассказал про наше мужество и героизм, вспомнил, конечно, всех ребят, что полегли рядом со мной. Слушали молча, никто не бухтел, что перерыв украли. Заметил, что в цеху очень много пожилых рабочих, женщин и подростков. Мужиков молодых почти и нет. А ведь на таких производствах броня крепкая, просто так не берут. Спросил об этом у парторга, когда по концу встречи он меня на выход провожал. Оказалось, очень многие просто выехали с частью производства в эвакуацию, там работу налаживают. Вот такие пироги, ребята. Хреначат тут не за страх. И бабы, и пацаны пятнадцатилетние, и деды, которых с заслуженного отдыха выдернули – все пашут, никто слова не говорит.

* * *

А вот у Веры меня ждал совсем не тот прием, на который рассчитывает муж, примчавшийся с фронта, получивший орден, и вообще, хороший и красивый (местами) парень. Жена посмотрела на меня так, будто я самолично украл лучшие годы ее жизни, а она об этом только что узнала. Короче, семейный скандал. Даже не спросила, каким это макаром я утром попрощался, а потом вернулся.
Поначалу я не разобрался, завалился к ней в комнату, говорю, мол, давай, корми мужа, а то он до утра свободен, хотя для этого весь день и летал по столице и ее окрестностям. После завода я ведь опять в Генштаб, связался с Киевом, меня послали на аэродром в Кубинке. Пока туда добрался, там нужный самолет нашел, узнал у ребят, что в самом лучшем случае вылет утром. Но вместо предложенного богатырского сна в казарме я отпросился в Москву. И что я вижу? Жена мечет на меня взгляды такого накала, что впору за целостность одежки начать переживать: того и гляди дырку прожжет. Возможно, что и насквозь.
– Так, Вера Андреевна, а ну рассказывай, в чем моя вина, – сказал я, садясь на старенькую табуретку. – А то я теряюсь в догадках. Времени мало, так что давай его экономить. Ты говоришь, почему сердишься, я говорю, в чем ты неправа, и мы живем дальше в мире и любви.
– Ты… ты, Петя, – грудь моей красавицы под домашним халатиком так заходила от возмущения, что я чуть не облизнулся, – не сказал мне ничего… про квартиру! – выпалила она.
– Не пойму причины беспокойства. – Что-то я резковато с этой табуретки встал, сильно жалобно она скрипнула. А может, она историческая, и именно с этого предмета мебели барыня в промежутках между написанием стихов лампочки закручивала? – Не сказал вчера, сказал бы сегодня, тем более что вчера еще толком ничего и непонятно было.
– Что ты хоть понимаешь, Соловьев? – говорит Вера, а я тем временем подбираюсь потихонечку к ней. – Ко мне на работу приезжал целый капитан госбезопасности! Да я три раза чуть не описалась, пока до кабинета дошла!
– И что же сказал этот самый капитан? – спросил я, захватывая свою жену в крепкие объятия.
– Он из хозуправления. – Вера поняла, что сопротивление бессмысленно, и решила сдаться на милость победителя, обнимая меня. – Заместитель начальника, я записала, чтобы не забыть… Да пусти же, Петя, мне посмотреть надо! – Она полезла в сумочку, достала блокнотик и прочитала: – Смирнов Павел Петрович. Сказал, завтра поедем квартиру смотреть! Отдельную, Петя! Ты со мной?
– Какое там? Ты же знаешь, я человек подневольный. И так чудом, можно сказать, день выцарапал. Сама поедешь и посмотришь. – Тут я включил голос опытного специалиста по новым московским квартирам: – Последний этаж не бери, на первый тоже не соглашайся. Комнат… три, пожалуй, хватит. Или четыре возьмем?
– Ох, Петя, балабол же ты! Какую дадут, такую и возьмем. Перебирать он еще вздумал…
И меня наконец-то наградили поцелуем.
– Ой, слушай, мне же теперь надо сбегать Люсю предупредить, что я ее на концерт не беру! Мне же билеты дали!
– Что за концерт? – спросил я в недоумении. – Даже не думал ни о чем таком.
– Ну ты даешь! – удивилась Вера. – Вся Москва афишами заклеена, билетов не достать! Один ты, наверное, и не слышал ничего! Значит, скоро сам все увидишь!

Глава 14

Невысокая девушка с длинной косой, перекинутой на грудь, стояла на сцене в простом зеленом платье с единственной маленькой брошкой прямо под кружевным воротничком.
– А сейчас перед вами выступит артист Госконцерта… – Она сделала паузу, набрала побольше воздуха и, восторгаясь не меньше собравшихся зрителей, продолжила: – Вольф!.. Григорьевич!.. Мессинг!
Тут, понятное дело, все повскакивали с мест, давай аплодировать. Мужик, сидевший рядом со мной, чуть ладоши не отбил. Еще никто не вышел, а у него уже и челюсть отвисла. Короче, полный успех до начала представления.
Свет от прожекторов сошелся на середине, и на сцену вышел худощавый, я бы сказал тощий, еврей. Лет сорока, наверное. Темно-синий бостоновый костюм даже висел на нем немного. И ворот рубахи был чуть великоват, отчего его тонкая шея казалась чуточку птичьей. На голове копна курчавых волос, такие, знаете, в барашек, ровными поперечными рядами. Улыбнулся скупо, поклонился. Молча подождал, пока народ нахлопается уже. И при этом все так же улыбался одними уголками рта.
Я почему так подробно про него рассказываю? Так мы с Верой сидели на втором ряду у прохода, все от нас буквально в нескольких шагах происходило! Все видели, ничего не пропустили! Знатные билеты моей жене достались! Или это ей за меня дали? Кто ж его знает, я не спрашивал.
Слухи про этого Мессинга после войны ходили самые невероятные: и личным врагом Гитлера он был, и Сталин к нему советоваться чуть не через день ездил, и в банке по трамвайному билету сто тысяч смог получить. Ну, про гипноз и чтение мыслей – это только ленивый не рассказывал. Думаю, что большинство этих слухов – брехня, и артист их сам запускал в народ, для популярности. Хотя самолет он за свои купил. Дружок мой году в сорок четвертом видел Як-7 с надписью «Подарок от советского патриота В. Мессинга Герою Советского Союза Ковалеву». Не жлобился, значит, по подушкам добро не ныкал.
А про чтение мыслей мне на зоне рассказывали и показывали. Практика нужна огромная, и тренироваться надо постоянно, а так – ничего особенного. Артист чувствует мельчайшие движения рук подопытных. Плюс обладает редкостной наблюдательностью. Есть и помощники в зале, куда уж без них.
В начале представления Мессинг попросил всех сцепить ладони в замок, а потом сказал, что разнять их никто не сможет. Добрая половина зала показывала склеенные руки над головой. Потом он набрал человек по пять мужчин и женщин из тех, кто его послушался, и начал над ними потешаться. То одну дамочку заставил поверить, что ей пять лет, и она читала стихи про зайчика детским голосом, то мужика между стульями как деревянного укладывал.
Народ, вестимо дело, держался за животики. Одному гражданину на сцене, который хотел бросить курить, он сказал, что тот никогда не курил и ему от папирос плохо. А потом разбудил и предложил затянуться. Тот достал из кармана пачку «Казбека», зажег спичку… и убежал за сцену, весь зеленый.
Ну а после он этим, над которыми потешался, сказал, что тут наводнение и пора спасаться. Они и ботинки снимали, и на стулья залезали, а одна дамочка хотела взобраться наверх по занавесу, так ее еле сняли, до того она прыткая оказалась.
Отпустив разбуженных зрителей, которые долго не могли понять, зачем они залезли на стулья и с какой радости все натурально над ними ржут, Мессинг объявил, что сейчас он продемонстрирует силу мысли и всякое такое прочее. Он спустился в зал и пошел вдоль прохода, выбирая себе того, кто поможет ему. Подошел к женщине с пятого ряда. Она следила за залом, пока артист отвернулся, и заметила, где сидит зритель, который написал записку и спрятал в карман. Мужчину с запиской артист нашел, просто взяв эту дамочку за руку. Известное дело, все опять начали хлопать, а я, дурень, возьми и скажи Вере, что это все фокусы. И надо же такому случиться, что этот самый Мессинг все услышал.
Видать, это дело ему не сильно понравилось, но виду он не подал и подошел к нам с широкой хитроватой улыбкой.
– Хочу доказать вам, товарищ старший лейтенант, – говорит этот Вольф Григорьевич, да с пафосом, аж руки вверх поднял, – что никаких фокусов я не показываю, а все это просто еще недоступно науке.
– Никаких трудностей, товарищ артист, – говорю я, поднимаясь со своего места, – готов помочь в демонстрации силы, пока еще недоступной науке.
Поставил он меня лицом к залу: давай, мол, старлей, запоминай, где записочку спрячут. Ну я и стою, отсвечиваю туповатой улыбочкой. Показал пальцем на женщину ряду примерно в двенадцатом, она что-то быстро написала в блокнотике и спрятала в сумочку. Ну, и скомандовал Мессингу: давай, готов.
Артист повернулся, взял меня за руку и говорит: мол, вы, дорогой товарищ, молчите, а я сам дальше. А я про женщину в синем и думать перестал, а ворочу рожу от мужика в десятом ряду, приметного такого, с шикарной лысиной. Он еще то и дело ее платком протирал. И знаете, купился Мессинг на мою хитрость, вывел меня прямо к этому самому мужичку и говорит:
– У вас записочка в левом кармане.
А тот только глазами хлопает, ведь ничего он не писал. Тут в зале раздались смешки, другие загудели недоуменно. Мессинг народ сразу успокаивать начал: говорит, растерялся немного от такой награды рядом с собой, не каждый день с Героем Союза под ручку прохаживаешься. А у самого глазки не на месте, думает, что дальше делать. Тут я понял, что портить человеку его работу не стоит. Наклонился к нему немного и говорю тихонечко:
– Не тушуйтесь, сейчас выведу на записку.
Ну, он мне долго руку жал, благодарил, даже после концерта к себе за кулисы пригласил. А мы что, люди не гордые, сходили, по бокалу винца выпили за победу, Мессинг парочку баек рассказал, я тоже развеселил всех, изобразив Ильяза и полковника Епишина.
Вольф Григорьевич оказался хорошим мужиком, простым и компанейским. Я покаялся в том, что чуть не загубил ему представление. Неожиданно он заинтересовался тем, откуда я все это знаю: мол, метода малоизвестная. Я отговорился знакомством с бродячим артистом, но чувствую, не поверил он мне. Вера в это время разговорилась с ассистенткой Мессинга, той самой девушкой с косой, которую звали Лидой. А мы, соответственно, сидели поодаль и тихо беседовали о своем.
– А вы, Петр Николаевич, не так просты, как хотите показаться. – В его голосе стал явно слышен польско-еврейский акцент, до этого совсем не заметный. – Что-то в вас есть такое… непонятное, потустороннее. Я ведь предсказывал будущее… раньше… Но потом понял, что это очень опасно. Хотите, я про вас все узнаю?
Я аж поперхнулся вином от неожиданности. Не хватало мне только разоблачений от артиста. Кто его знает, а вдруг он и вправду умеет что-то такое таинственное и непонятное?
– Вот этого, – говорю я с самой серьезной физиономией, какую только смог изобразить, – делать не надо. Слишком там, в моем прошлом, много такого, что считается военной тайной. Оно вам надо? Я ведь вынужден буду по команде доложить, что это случилось, вас начнут на Лубянку таскать. Ничего приятного, поверьте.
Возможная встреча с НКВД Мессинга напугала. Он помотал головой: мол, и в мыслях не было без разрешения, да в прошлое…
– Лучше про гнущуюся ложку расскажите. – Я быстро поменял тему разговора.
– Ладно, только, пожалуйста, никому ни слова. – Вольф облегченно вздохнул.
– Могила, – улыбнулся я. – Ни звука даже.
– Фокус этот очень простой. – Вольф Григорьевич повернулся к ассистентке и попросил: – Лида, подайте ложку, она там возле вас где-то.
Девушка принесла, и Мессинг дал мне ложку, обычную с виду.
– Не вижу никаких хитрых прилад, она целая, не надпилена, ничего. И руками не гнется, – попробовал я.
– Подержите в зажатом кулаке, – сказала Лида, а Мессинг кивнул, соглашаясь.
И правда, через минуту примерно черенок согнулся у меня в руке сам по себе.
– Это мне физики подарили, – объяснил Вольф Григорьевич. – Какой-то специальный сплав с памятью на форму. Хоть немного согреешь в руке, и она становится такой, как и была, хоть ты ее в узел завязывай перед этим.
Короче, неожиданно этот вечер закончился. Жаль, фотоаппарата не было, карточку на память сделать я бы не отказался.

* * *

Утром я проснулся не от будильника, а от шума дождя. На улице едва начало сереть, но было понятно, что это надолго, слишком уж занудно по подоконнику стучало. Я вздохнул, сел на табуретку и подтащил поближе одежду.
– Ты куда собрался, рано же еще, – пробормотала полусонным голосом Вера. – Будильник не звонил даже. Давай хоть покормлю на дорожку.
– Похоже, поездка откладывается. – Я кивнул на окно. – Дождь зарядил, погода нелетная. Я схожу, попробую дозвониться до ребят, узнаю, сколько у нас еще времени.
А на улице вообще был собачий холод. Северный ветер, дождь со снегом, будто уже ноябрь заканчивается, а не сентябрь. Пока добрался до телефона, пока дозвонился через коммутатор, руки уже задубели. Плащ-палатка грела слабенько.
Домой я пришел слегка посиневший. Хотелось залезть в горячую ванную и при этом еще и укрыться теплым одеялом. Вера, будто почувствовав, что я сейчас вернусь, как раз закончила накрывать на стол. Ничего особенного, на ужин в «Метрополе» не тянуло, конечно, но горячее. Да еще и приготовленное любимой женой.
Я помыл руки (даже холодная вода согрела их) и сел за стол. Моя ненаглядная пододвинула мне тарелку.
– Ешь давай. Извини, без разносолов. – И торжественным голосом добавила, тоже, наверное, вспоминая пышные красоты ресторана: – Яичница из куриных яиц с колбасой докторской!
– А соус какой подадите? – засмеялся я.
– Горчичный, – улыбнулась Вера. – И хлеб серый.
– Спасибо, Верочка, – только и успел сказать я перед тем, как начал поглощать пищу.
– Что на аэродроме? – спросила она, глядя, как я ем. Очень мне нравится, когда жена сидит вот так и смотрит на меня, сложив руки.
– А что делать, ждем. Сказали, по прогнозу раньше трех дня не выберемся. Созвонюсь с ними часа в два, узнаю.
– Раз не летишь, значит, идешь со мной смотреть квартиру! – тоном, не допускающим возражений, заявила жена.
Вздохнул, пошел бриться.
Пока добирались до нужного места, Вера мне все уши прожужжала, делясь впечатлениями о вчерашнем концерте. И то хорошо, и это, и публика принимала отлично, и артист старался. И даже Лиде достались слова одобрения, хотя, что она там делала – принеси-подай. Чувствую, надвигается гроза. Не на небе, там по-прежнему облачно с осадками в виде дождя, хорошо хоть уже без снега.
– А ты, Соловьев, повел себя ужасно, – наконец-то прозвучал приговор. Это же надо, вчера молчала, все утро заботливую жену изображала, и – нате вам, получите, благодарить не надо.
– И в чем же заключалось мое ужасное поведение? – Из-за этих раздумий чуть не пропустил попавшегося навстречу генерала, в последнюю секунду поприветствовал.
– Ты своими штучками чуть не сорвал концерт, – припечатала Вера. – Надо было тебе показывать, какой ты ловкий да прыткий? Чуть хорошего человека не огорчил!
– Мы же с ним потом помирились, друзьями, можно сказать, расстались. – Я попытался воззвать к голосу разума жены. – Никаких претензий.
– Так это потому только, что Вольф Григорьевич такой человек интеллигентный, – ввернула жена. Пора прекращать эту комедию, а то сейчас она наговорит сорок бочек арестантов.
– А я твой муж. Ешьте, что подали. Прости, что такой получился, – надеюсь, достаточно обиженным голосом сказал я, хотя самому хотелось смеяться.
– Ладно, Петя, извини. – Вера прижалась к моему плечу. – Занесло меня. Хороший же вечер получился. И Мессинг такой интересный собеседник. Как думаешь, удастся с ним еще встретиться?
– А кто ж его знает? Постоянного места жительства у него нет, живет в гостинице пока. Адрес он мне вчера дал, может, и встретимся еще.
– Когда это ты успел? – удивилась жена. – Я же все время рядом была, никуда не отлучалась, а как он тебе адрес давал, не помню.
– Вы там с этой Лидой языками так зацепились, что стрелять рядом можно было, и то не заметили бы, – улыбнулся я. – Не то что момент, когда я записную книжку доставал.
На Лубянке нас принял лысый капитан в круглых очках. Долго копался в бумажках, что-то бормоча себе под нос, наконец достал нужную. Называется «просмотровый ордер».
– А что за квартира? – уточняю я.
– Квартира не очень большая, жилая площадь чуть больше тридцати метров, но главное – какой дом! Наркомфина!
Майор от удовольствия аж причмокивает.
Я на минуту выпадаю из реальности. Это куда же они нас засунули-то?! Да и тридцать метров жилой площади для того, кто всю жизнь прозябал по землянкам и вагончикам, – хоромы! У нас в Крюкове весь дом до тридцати метров не дотягивал.
– Вы, кажется, даже не понимаете, о чем речь?
– Так я же не москвич, – ловко отмазываюсь я, – что это за дом такой?
Гэбэшник насмешливо качает головой.
– Это правительственное здание, там живут наркомы, члены их семей…
– За что же нам такой почет?! – удивляюсь я.
– Лично Лаврентий Павлович распорядился. Дать герою самое лучшее, что у нас есть. Езжайте, смотрите.
Деваться некуда, вооружились зонтами и поехали смотреть.
Даже просто зайти на территорию Наркомфина оказалось той еще задачей…
Потребовали ордер, паспорта. Консьерж позвонил на Лубянку, сверил все. Потом вызывал толстую тетку из домоуправления в рабочем халате.
Пока шли и поднимались на третий этаж, та прочитала нам целую лекцию. Дом построен по проекту Гинзбурга в стиле советского авангарда и конструктивизма. Необычно тут все: общие балконы, квартиры-ячейки, плоская крыша с солярием, стеклянные стены у семейных квартир. В подвале своя прачечная, столовая.
– Вам выделили ячейку «К», – прокуренным голосом закончила женщина, отпирая дверь. – Высота потолков – пять метров. Обратите внимание на инструкцию по светомаскировке, – она показала на висящий на стене в прихожей листок с отпечатанным на пишущей машинке текстом в рамочке, – соблюдать надо тщательно.
Мы с Верой задрали головы. Впечатляет. Квартира оказалась двухуровневой! Вот только в квартире я и отогрелся. Как прислонился задом к теплому ребристому чугуниевому боку (по погоде топят, не по календарю!), так и отлип только тогда, когда припекать начало.
На первом ярусе была расположена передняя и кухня, соединенная с балконом. Вверху было две спальни – двадцать метров и двенадцать.
– Зачем две? – Жена дернула меня за рукав кителя.
– Сделаем из правой детскую, – шепнул я в ответ. – А соседи кто?
– Соседи-то? – задумывается тетка. – Слева пожилая вдова-генеральша живет. А с другой стороны семья с двумя детьми: сын школьник, а дочь уже взрослая. Папаша там замнаркома тяжелой промышленности. Большой человек.
– Маленьких тут, похоже, нет, – хмыкнула Вера.
Комнаты обставлены мебелью. Все казенное, с биркой. Массивный буфет с закругленными углами. Книжный шкаф в прихожей, стол и стулья дубовые, тяжелые, основательные. Диван со спинкой, обитой бархатом. На стене часы с маятником в большом деревянном футляре. Окна все заклеены крест-накрест бумагой, светомаскировочные плотные шторы уже висят везде.
Какая-то техника тоже есть. Тарелка радио на стене. Но на кухне нас ждал сюрприз! Холодильник, дорогие друзья! Нет, вы представляете, настоящий холодильник! Здоровенный белый шкаф на высоких ножках. Не веря своим глазам, я потянулся к вертикальной ручке на дверце, но жена опередила меня и открыла чудо техники первой. Внутри загорелась лампочка, освещая пока пустые полки.
– Холодильник последней модели, – начала вещать наша провожатая, – ХТЗ-120, – она с гордостью показала на эмблему Харьковского тракторного над дверцей. – Емкость сто двадцать литров.
Я чуть не присвистнул. Это сколько же еды в него может влезть!
Я зажигаю конфорку газовой плиты – работает.
Мы поднялись по лестнице, зашли в туалет.
Я бы уже ничему не удивился, даже персональному бассейну. Но нет, в санузле только приличная плитка и самая обычная чугунная ванна. Из всех излишеств – два душа, один с гибким шлангом, другой стоячий, на штанге. Зато, как рассказывает тетка, в подвале дома стоят автономные бойлеры, и отключение горячей воды летом жильцам не грозит. Оно и ясно – вот будет визгу, если какая-либо жена наркома не помоет свой зад.
Но что меня еще удивило, так это мощная вентиляционная система, паркет на полах, городской телефон, по которому можно также позвонить консьержке на этаже.
Ущипните меня, я же сейчас точно в 1941-м?! Похоже, уже кто-то живет при коммунизме.
Спальни тесноватые, с готовым гарнитуром из карельской березы. Шкаф, кровать, комод, трельяж – все из нее! От яркой рыжины пестрит в глазах, а на фоне светло-желтого дубового паркета очарование редкой древесины теряется напрочь. На потолке – тяжелая бронзовая люстра. Я, конечно, ни разу не специалист, но сдается мне, что она совсем не лепится с советским, как это она сказала?.. Конструктивизмом, ага.
– А еще у нас тут собственное бомбоубежище, – похвасталась тетка. – Так что далеко ходить не надо. Только при налете лифтами пользоваться запрещено! Их отключают. Имейте в виду. Ну как, берете?
Домоуправша, похоже, даже не сомневалась в нашем решении.
– Берем, конечно! – Жена ответила быстрее, чем я успел додумать. – Когда можно переезжать?
Представитель администрации подумала секунду:
– А вот хоть сейчас можете. Нужные бумаги оформим позже.
– Телефон подключен? – спросил я у нее. – Мне позвонить надо.
– Да, конечно, – показала домоуправша на аппарат, близнец той громадины, что у нас в киевской квартире стояла.
Первым делом я дозвонился до аэродрома. Удивительным образом звонки через коммутатор прошли без сбоев. Сегодня явно мой день, везет во всем. Может, лотерейный билет купить? И ребята-авиаторы нашлись рядышком с телефоном. Вылет обещали в течение двух часов. Так что пора собираться. Погулял, Петя, и хватит.
Второй звонок я сделал в ГОНовский гараж. Кирпонос оформил мне такой подарок – оставил за собой машину на время моего пребывания. Я, конечно, не злоупотреблял, но тут как раз тот случай, когда надо. А то трамваи на аэродром не ходят.
– Пойдем, Верочка, довезу тебя до дома, – сказал я, открывая входную дверь. – Теперь точно пора.

* * *

Высадив Веру у дома, я зашел только за своими вещами, наскоро попрощался с женой и поспешил к машине. Не люблю я эти прощания, одну тоску нагонять. Когда далеко, то просто скучаешь, переживаешь, а так… Оторваться от родного лица не хочется, так бы и смотрел в глаза любимой. Эх, что-то меня на лирику потянуло, как бы стихи не начал писать. Хорошо с квартирой получилось, повезло. Теперь хоть что случись со мной, а Вера устроена. Понятное дело, не в квартире. А ради счастья любимой, вот в чем.
Что-то не по себе мне, не так как-то. Ладно, расквасился ты, Петя, хватит нюни разводить. Вон рядом Вера плачет, рукой машет. Прямо сердце щемит. И я скомандовал водителю в путь.
«Эмка» домчала меня до аэродрома меньше чем за час. Пока документы проверяли, потом до самолета, по закону подлости стоявшего в самом дальнем конце, пешкодралом пер, вот еще полчасика и прошло. Поздоровался с ребятами, отлили на дорожку, а то в небе сортир не предусмотрен, и по местам.
Летели на Ли-2. Это официально, конечно, а так члены экипажа дружно называли его «Дугласом», как папу звали. Свежеперекрашенный самолет взревел двигателями, постоял немного и начал выруливать на взлетно-посадочную полосу. Я был единственным пассажиром, в кабине сидели два летчика, а радист и бортмеханик, который был заодно и стрелком, спрятались в хвосте, где в окнах грузовой кабины были вмонтированы два ШКАСа. Прилаживали пулеметы явно наскоро, о том, что через дырки будет неимоверно сквозить, вряд ли кто думал, так что я быстро оценил ценность выданного мне тулупа. Хоть и была одежка пошита еще при царе-батюшке и выглядела неказисто, свою основную задачу – греть того, кто внутри, – выполняла неплохо.
Вылетали мы на свой страх и риск, в совсем небольшое окно, но время такое, да и груз, которым был забит фюзеляж, сам себя не повезет. Мое дело маленькое: сиди спокойненько и не мешайся под ногами. Потому как худо-бедно я мог бы заменить разве что стрелка, да и то условно: я из ШКАСа никогда раньше не стрелял, а из движущегося самолета – тем более. Так что я залез на какой-то ящик, попытался спрятать в недра тулупа руки и ноги, не упав при этом в проход, и закрыл глаза, попытавшись побыстрее заняться тем, от чего солдатская служба продвигается бодрее. У меня получилось, я даже не дождался момента отрыва самолета от земли.
Снился мне сон из моей прошлой жизни. В нем я бежал и бежал вдоль берега болота от проклятой зоны, но никакой островок, на котором я должен был спрятаться, все не появлялся. Поначалу бег был легким и необременительным, я даже смог подняться и полететь над землей, но потом что-то случилось и зэковские ботинки-говнодавы начали, противно чавкая, тонуть в грязи. А погоня все приближалась, уже собаки, роняя слюну из дышащих могильным холодом пастей, готовы были вцепиться мне в ноги, а я все пытался найти тот самый островок, на котором мне было приготовлено спасение.
Разбудил меня радист, Федя. Он подергал меня за плечо, и я нехотя открыл глаза.
– Что-то тебе хреновое снилось, Петр Николаевич: стонал так, что двигатель тише работает, чем ты. Вроде подлетаем, но кто его знает. Облачность сплошная, очень низкая, не видно на земле ни хрена. Сейчас ребята нырнут, уточнить, где мы хоть есть, так что держись, помотает.
Самолет и вправду ощутимо качнуло, потом выровняло. Пару секунд ничего не происходило, и тут кто-то из пилотов закричал:
– Что ж ты делаешь, твою-то маму! Зенитки! Давай назад!
Федя побежал на свое место, в хвост, нас ощутимо дернуло, потом еще. Что-то взвизгнуло рядом и мне по глазам резануло внезапно ринувшим в темное нутро самолета светом. Вокруг раздавался грохот и вой. Казалось, что длится это очень долго, несколько минут, но происхождение внезапно возникшего окна в фюзеляже я понял только тогда, когда в районе правого крыла раздался громкий треск. Самолет в ту же секунду клюнул носом, и мы стремительно полетели вниз.

Глава 15

Падение продолжалось недолго, секунд десять, может. Не знаю, не считал. Наверное, подсчет времени до встречи с землей (а потом и с всевышним) был не самым моим большим желанием в тот момент. Что я успел? Да ничего, если честно. Зачем-то схватил свой вещмешок и прижал к животу руками. И тут раздался треск, самолет скакнул, дал козла, опять что-то громко хрустнуло, и я полетел куда-то…
Очнулся оттого, что мне на лицо капали редкие капли дождя. Просто падали. И я сквозь тошноту и головокружение зачем-то попытался угадать, куда же упадет следующая. Не получилось: вместо загаданного лба капля щелкнула прямо по кончику носа. И тут где-то вдалеке взревели моторы. Первый звук, который я услышал. Кажется, мотоциклы. Два вроде. Или три? Не знаю, голова продолжала жить какой-то своей жизнью и слушаться меня пока не хотела. Я попытался двинуть рукой, сначала левой, потом правой, но со всех сторон я был зажат чем-то.
Отодвигалось оно от меня с большим трудом. Почти никак. Ноги я чувствовал. Вот они как раз были посвободнее, и я смог пошевелить обеими. И самое главное, боли при этом не ощутил. Будем надеяться, что целы.
Прошло с полчаса, может, – не знаю. Наверное, я опять отключился. Где-то сзади шумело, вроде кто-то ломился сквозь кусты. И ругались. К сожалению, по-немецки. Шли не таясь, громко переговариваясь между собой. Досталось от коллектива, насколько я понял, фельдфебелю Майеру, который, толстая харя, остался возле мотоциклов, а бедные зольдатен вынуждены рвать тут в лесу форму, которую никто менять не собирается. Обычный треп, я бы и внимания не обратил. Вот только шли эти гансики, скорее всего, по мою душу. Паскудство, да?
Судя по голосам, шли пятеро. Даже если я исхитрюсь вытащить руку с пистолетом из-под обломков, которыми меня придавило, то смогу уложить от силы парочку. Ну, это если они будут стоять как в кино и ждать, пока я уйму дрожь в руке и смогу прицелиться. Если повезет, то напоследок сам застрелюсь. Потому что к Герою Советского Союза они вряд ли воспылают большой любовью. Особенно, если найдут мой трофейный парабеллум.
Вот только пистолета я нащупать никак не мог. Что-то врезалось мне в задницу, но я бы не поставил на оружие. Так что геройская перестрелка пока откладывается. Я все же смог немного повернуться на бок, хотя до этого вроде не получалось даже вдохнуть поглубже. Опаньки, и правда, парабеллум. Кобура, собака, никак не расстегивается, пальцы во что-то упираются. Сейчас, еще немного и все получится. Ну же!
А немцы уже рядом. Похоже, им сильно мешает разросшийся шиповник, и лезть в него они не хотят. Самый умный предложил вытащить спичку, чтобы проигравший пробрался в одиночку и все проверил. Надеявшегося на трофеи молодого подняли на смех, заверив, что на сувениры можно взять только маленький кусочек, остальное разбилось при падении с высоты.
Как говорят, инициатива имеет инициатора. Проиграл рядовой Кох, предложивший тянуть жребий. Под гогот камрадов он полез в кусты. А я в ту же секунду смог расстегнуть кобуру. Ладно, теперь пистолет. Он подавался по миллиметру буквально, еще и пальцы срывались. В одной из попыток я сорвал ноготь и еле сдержался, чтобы не закричать от боли.
А немец все лез, молча, никак не реагируя на подначки своих товарищей. Только ветки трещали. И в конце концов, вывалился на землю где-то сзади меня. Встал, помянул свинячье дерьмо и начал рассказывать, что он видит. Понимал я не все: какой-то странный диалект, да еще и окончания слов глотает. Для такого горе-переводчика, как я, сложновата задачка.
– Самолет, как и думали, всмятку. Ничего целого. Кабина зарылась в землю, ее не видно. Фюзеляж смят, крыло отвалилось. Вот один труп, этому грудь раздавило. Второй рядом, голова лопнула как тыква. Не, живой пока… – Тут совсем близко щелкнул затвор и грохнул выстрел.
– Ты что там развоевался, Кох? – крикнули из-за кустов. – А то сейчас Майер прибежит, испугается. – Немчики дружно заржали такому остроумию.
– Раненый, не жилец, – крикнул Кох, – ничего особого. А Майера вам, дурачки, бояться надо, до меня он не доберется. – Немец закашлялся, долго, надсадно и с облегчением отхаркал в конце мокроту. Постоял, восстанавливая дыхание, и продолжил: – Груз разбросан, лезть в коробки и ящики нет никакого желания. Обмундирование, наверное. Вот еще труп.
Вот как раз в этот момент капля попала мне в глаз, и я не выдержал, моргнул.
– Ты ранен? – тихо спросил немец. Голос шел прямо из-за моей головы, он успел подойти гораздо ближе, чем когда обходил самолет.
Я просто моргнул. Почему-то подумал, что сейчас смысла скрывать свое корявое знание немецкого языка нет. Чувствовал я себя донельзя беспомощным в этот момент. Обидно до слез было: только что этот гад обозвал меня трупом, перед этим спокойно грохнув моего товарища. И переживает, наверное, только из-за того, что винтовку чистить придется. Сволочь.
– Кох, ты с кем там разговариваешь? – вдруг крикнул кто-то из кучки ожидающих новостей.
– С твоей мамой, она говорит, что заждалась меня, – гоготнул немец. – Все, я вылезаю. Пусть трофейная команда здесь корячится. Для нас ничего нет.
Что-то упало возле моего лица. Я скосил взгляд и увидел немецкий перевязочный пакет. Кох, бормоча что-то про то же самое свинячье дерьмо, полез назад в кусты.
Пистолет наконец поддался, выскользнул из кобуры. Я попытался навести мушку на спину немца, задержал дыхание. А потом подумал: «А на хрена я в него собираюсь стрелять? Только что он меня спас от плена и, возможно, от смерти». Кох удалялся, сверху продолжала литься холодная вода. Я вытер лицо, опустил парабеллум. И смог, наконец, вздохнуть полной грудью. Болели ребра, в горле клокотало. И тут ящики сдвинулись, больно ударив меня по руке с пистолетом и выбив его на землю. А дышать снова стало не особо чем.

* * *

Интересно, он патрон на меня пожалел? Или все же решил помочь? Хрен его знает. Выбираться надо, а то вдруг и впрямь примчится трофейная команда? Двигаться мешал тулуп, в который я все еще был завернут. Он сбился как-то набок, и я с трудом шевелился. Но помалу все же вылезал. Освободить бы вторую руку, тогда полегче будет. Да, Петя, тебя бы в цирк, показывать чудеса гибкости. Во второе отделение к Мессингу. Наш аттракцион продлится три часа. Или четыре. Хрен его знает, дорогие зрители, когда артист сможет вылезти. Ноги, считай, в воздухе болтаются, опереться толком не обо что. Правая рука из борьбы выключилась. Так что дергаюсь и червяком-ленивцем продвигаюсь. Очень хочется пить. Наоборот, впрочем, тоже, но штаны мочить я пока не буду, потерплю.
И вот когда до локтя оставалось сантиметров десять, я все же зацепился каблуком обо что-то и начал отталкиваться от неожиданной опоры, а потом смог освободить левый локоть. Ура, дорогие зрители, можно расходиться по домам. Представление окончено. Артист утомился.
Кое-как я вылез наружу и первым делом, извините, отлил. Аж в глазах посветлело. Потом откашлялся.
А день, кстати, угасал. Солнца за деревьями не видно, вот-вот и смеркаться начнет. Сил у меня ни хрена не осталось, вся эта байда с освобождением из-под завалов высосала все. Но на то, чтобы выдернуть наружу свой вещмешок, а за ним и тулуп, их хватило.
Ощупал себя – цел. Ни царапины, надо же! Летунов жалко, конечно. Судя по рассказам, пахали они на износ. Этот кусок нелетной погоды для них как выходной был. Так они сидели и переживали, что бездельничают, а груз сам себя не доставит. Эх, ребята, жить бы вам да радоваться, а оно вон как вышло.
Что же, посмотрим, что у меня есть. Сначала фляжка армейская, изготовлена из особо ценного материала люминия, вместимостью один литр. А в ней вода водопроводная, московская. Очень вкусная, как по мне. Последние несколько часов только о ней и мечтал. Всасывается еще на пути в желудок. Мундир парадный, одна штука. Хорошее дело, но сейчас пригодится не особо сильно. То же самое и с коробочками с наградами. Все назад, до лучших времен. Банка мяса тушеного, две штуки. Одну я сейчас оприходую, хотя не всю, а половинку. Утром добью на завтрак, перед дорожкой. А вторую – назад, про запас. О, пилотка завалялась. Пригодится. Мыльно-рыльное, смена белья, даже носовой платок. Индпакет. В вещмешок его, вместе с подарком от немца. Лучше два, чем ни одного. Две пары летних портянок. Ничего, зато перемотать сухие всегда можно.
Я поднялся на заросший кустами холмик, огляделся. Вокруг расстилались типичные украинские поля с густым черноземом, вдали виднелся лесок. Холодный дождь прекратился, слегка потеплело. Но не сказать, что сильно. Рядом никого не было, я спустился обратно к самолету, выволок трупы радиста и бортмеханика. Это Федю добил Кох. Глядя на его тело, я подумал, что выстрел немца и вправду был милосердным: когда голова лопнула пополам, как спелый арбуз, а мозги вывалились наружу, человек – совсем не жилец. Летчиков достать не смог – кабина слишком глубоко зарылась в землю. Сложил ребят рядом, забрал документы из гимнастерок. Сколько же я уже перехоронил наших бойцов? Начал загибать пальцы, сбился со счету.
Потом развел маленький костер, только чтобы тушеночку согреть. Надо поспать, а с утреца – в путь-дорогу. А как поел, глаза сами слипаться начали. Я провалился в спасительный сон.
Тулуп – дело хорошее. Очень даже полезное. И от дождя, и от холода защищает. Сверху, правда, уже не лило, но воздух был свеж. Пожалуй, что слегка чересчур. Но я человек привычный. Если бы за каждую ночь, проведенную на земле, мне платили рубль, то… Короче, богатым бы я был.

* * *

Утром перекусил наскоро, как мог; найденной лопаткой со сломанным черенком вырыл неглубокие могилы. Щелкнул вхолостую пистолетом, уложил трупы. Потом забросал землей, пытаясь сделать хоть какие-то нормальные холмики.
Похоронив ребят и написав на обломках фамилии из документов, пошел смотреть груз. Там для меня не было ничего полезного: почта плюс запчасти и прочие железки. Зато я нашел моток провода, скрутил им тулупчик и привязал его поверх вещмешка. А что, он не очень тяжелый. По крайней мере, пока. А ночью с ним вон как хорошо. Если что, выбросить всегда успею. И гранату. «Феньку». Одну штуку. Странная находка, что она делает в самолете? Так уже и не спросишь ведь.
Из зарослей я выбирался вовсе не тем путем, что немец Кох. Падая, самолет пробил небольшую просеку. По крайней мере, шиповника там росло сильно меньше. Гансикам сюда было не с руки лезть: перед ними был овражек, полный тех же кустов. А мне так ничего, в самый раз. Мне ведь совсем в другую сторону.
Из небольшого лесочка я вышел примерно через час. Передо мной лежал обширный луг, на половине даже трава скошена. Вот по нему я и побрел. Прямо на восток. А куда мне идти? Карта-то у меня была, у штурмана в планшете позаимствовал. Пятиверстовая, не очень подробная. Вот только одна небольшая проблема: я попросту не знал, где нахожусь. Никто не нарисовал жирную стрелку с надписью на кончике: «Ты здесь». А жаль, я бы не отказался. А то кто его знает, сколько мне шагать по родным просторам: пару километров или сотню? Меня бы устроил первый вариант, конечно.
Шлось нетрудно. Луг был ровный, без кротовых ям и прочих препятствий. Минут за двадцать я его пересек и поднялся на небольшой холмик. Вокруг – ни души. Ни деревень, ни дорог. И дальше на восток – степь. С небольшими холмиками и пятнами кустарника, разбавленными чахлыми деревцами. Парочка балок в обозримом пространстве.
Прислушался. Где-то вдалеке грохотало, но сразу в нескольких местах. Пойди разберись, где фронт.
Отдыхать было рано, я же иду совсем ничего. Так что я поправил лямки вещмешка и двинулся вперед. За ориентир я выбрал холм повыше, видневшийся вдалеке. Хорошо шагается, легко. Тишина вокруг, только шумит небольшой ветерок, да солнце время от времени выглядывает из-за туч. Уж лучше, конечно, была бы нелетная погода. Потому что заметь меня немец с воздуха, спрятаться будет трудно.
Минуло часа два, и пошли убранные поля. Окультуренные, так сказать. Значит, люди недалеко. Можно пройти по грунтовке, зайти в село. Ага, и нарваться на фельджандармов. Или обычных немецких солдат. Да хоть и на полицаев. И все, конец путешествия.
Нет уж, пойду к холму. Судя по всему, осталось до него не очень далеко. А сейчас вон можно и в скирде прошлогодней полежать. Тем более что и прошел я немало, надо отдохнуть. Залез в солому, вытянул ноги. Хорошо, однако. Надо бы сапоги снять. Но только я зацепился носком за задник, с дороги раздались сначала смех, а потом и затянутая кем-то песня. Что-то про пиво и девчонок. Заиграла губная гармошка. Меня аж передернуло всего.
На немецком пел пьяным голосом какой-то мужчина. Я зарылся поглубже. Хоть и не очень близко от поверхности сидел, но береженого, как известно…
В щелочку было видно, как два немца ехали на старенькой бричке, сидя вдвоем на козлах. Один держал в одной руке вожжи, в другой гармошку. Водитель коня, значит. Хотя нет, запряжена гнедая кобылка. Впрочем, для меня разницы никакой. Второй немчик прервал песню и изобразил горниста, запрокинув голову и хлебнув из горла. Я приготовился, достал пистолет. Понятное дело, на таком расстоянии попасть только случайно можно, но все же спокойнее.
Немчики проехали, я задумался. Да уж, в село мне дорога заказана. Пойду-ка дальше. Вот десять минут – и все, в путь.

* * *

А вот следующая деревенька мне понравилась. Хорошая такая. Тихая. Дорога грунтовая нетронутая. То есть кто-то ездит по ней иногда, но нечасто. И не на танках. Вон после вчерашнего дождя аж одна подвода проехала. Сначала в одну сторону, потом в другую. И все. Я успокоился даже, расслабился и шел, почти не таясь. Держался на обочине, старался, чтобы между мной и домами были кустарники. Благое дело, вдоль дороги много чего росло.
Так что когда я зашел со стороны огородов во двор, то для развешивающей выстиранное белье женщины оказался сюрпризом. Удивилась она, братцы, натурально, аж присела. Простыню, которую она перед этим собралась повесить, так и сжала в руках. Бледная, вытаращилась на меня и только и вымолвила:
– Ой, радянський. Звідки ти взявся?
– Спокойно, – говорю я ей, – стрельбы не будет. Немцы в деревне есть?
Я поразглядывал селянку. Молодая, брюнетка, фигурная такая. И глаза… огромные, в пол-лица. Ну ладно, в треть.
– Ой, та де там ті німці? Вчора заїхали, та одразу й помчали кудись. – Она быстро пришла в себя, повесила, как и собиралась, простыню и только после этого продолжила: – Мабуть, ви голодні. Ходімо, погодую вас. – И повела меня к дому, схватившись за мой локоть и даже немного подталкивая. И при этом всё время посматривая на дорогу.
А я иду и думаю: с какой это такой радости эта дамочка так тепло меня привечает? Даже сама вызвалась покормить. И улыбка прямо такая… не понравилась она мне чем-то. Кто ее знает, чего она надумала? Ладно, поживем – увидим. А хозяйка так и заливается соловьем: проходите, не стесняйтесь, будьте как дома. Сейчас принесу соленья-варенья, только потерпите.
Главное, завела, усадила и говорит: мол, давайте, товарищ красный командир, сапоги снять помогу, ноги с устатку чтобы отдохнули. И нетерпеливо так тянется к завоеванным в бою с фашистскими захватчиками сапогам. А у меня там, если кто забыл, еще и наследство хранится. Так что я свою обувку кому ни попадя в руки не даю. Наверное, это и было последней каплей, переполнившей чашу моего подозрения. Во сказал, да? Мне тоже понравилось.
Тут я самое главное спросил:
– А где мы хоть находимся?
– Осыково, – говорит. – Но не само село, а…
– Погоди, – останавливаю я ее. – Какое такое Осыково? Которое возле Ясногородки?
– Да, – говорит, – тут до Ясногородки недалеко…
А дальше мне и рассказывать не надо. Через Ясногородку на Неграши, потом на Лычанку, Шпиньки… И я выхожу на УР возле Мрии. Знакомые места. Мы там с Кирпоносом познакомились.
– А муж твой где?
– Мобилизовали.
Попереглядывались.
Короче, говорит хозяйка, вы тут маленько подождите, а я к соседке сбегаю, олийки принести. А то своя внезапно кончилась. И умчалась. Сижу я и думаю, что поесть мне тут вряд ли удастся. Надо собираться побыстрее и уходить. Даже не прощаясь. Чуйка просто трезвонит.
И только я встал, как слышу, где-то на углу дома что-то затарахтело. Вроде как кто-то во что-то врезался. Сразу же кто-то зашикал – и вновь наступила тишина. Я осмотрелся по сторонам. Пусто. Ну, кастрюли-сковородки. Стоит вон пустая водочная бутылка в углу. Эх, Петя, вляпался ты по самое не балуй. Было бы хоть сто грамм… Нет, не надо, спасибо. Сейчас я с этой бутылочкой вам устрою сюрприз.
Я быстро обмотал бутылку скатеркой, прицелился и стукнул по донышку рукояткой парабеллума. Тихо хрустнуло. Эх, хорошо получилось, как на картинке. Низ отбился, по боку змеистая трещина. Ну и ладненько, при падении даже с небольшой высоты разобьется с гарантией. Благое дело, «фенечка» лежала сверху в вещмешке, даже искать не пришлось. Так, предохранительную чеку долой. Теперь аккуратненько держим спусковой рычаг, чтобы не слетел… и потихонечку… не спеша… но быстро засовываем внутрь. Ставим вот так табуреточку, на нее бутылку… дело сделано.
Еле успел спрятаться в кухне, как дверь резко раскрылась: небось снаружи ногой наподдали. Жалобно, с тихим скрежетом, звякнула об пол бутылка…
Ну, потом все громко было. И пыльно. Кто-то выл у двери, рядом кашляли. Я схватил вещмешок и с парабеллумом наперевес рванул на улицу.
За пылью ни фига не видно было, но где дверь, я помнил. Выбегая, чуть не споткнулся о лежащего перед порогом мужичка, выронившего обрез «мосинки» и прижавшего окровавленные руки к животу. Ладно, этот не боец. Это он солировал. А вот рядышком стоял, покачиваясь, его товарищ и соратник, пожелавший остаться неизвестным. Вернее, я у него не спрашивал. Кашлюн. Выстрелил ему в поганую морду – мозги по стенке – и побежал дальше, к тропинке на огороды.
А вот и хозяюшка. Судя по запаху, очень сильно переживала за то, что не успела принести маслица от соседки. Увидела меня, упала на колени, начала что-то блажить. Я ее слушать не стал, съездил по поганой роже разочек бандеровке, но от души, и помчался дальше. Я только с бабами еще не воевал.

* * *

Отбежал я довольно далеко, километра два, наверное. Линию фронта я знал неплохо, с моей службой грех не знать. На сам УР, конечно, идти не стоит, там войск понаставлено с разных сторон до хрена и даже больше. А вот чуть южнее, там полегче будет.
Бежать я уже перестал, годы не те, но шел довольно быстро, хоть оглядывался то и дело. И не напрасно. Две точки на горизонте возникли, пропали и снова появились.
Снарядили, значит, погоню. На лошадках. Ладно, время у меня есть. Немного, конечно, но лошади у этих гавриков далеко не скаковые. Да и гнать их галопом по степи – не очень хорошая затея, так животинка быстро ноги поломает. Так что двигаться они будут побыстрее меня, но не так уж и шустро. Я взобрался на холмик и даже присвистнул. Вот это удача, Петя. Схватил ты ее прямо за… ну, допустим, за седалище. Я-то думал, сейчас захоронюсь в траве, дождусь преследователей, одного снять постараюсь, а со вторым – как судьба сложится.
А передо мной лежала, раскинувшись, здоровенная балка, как бы не сотню метров в ширину. Кусты, деревца, а дальше – рогоз. Его заросли тянулись далеко. Он уже отцвел, конечно, и коричневые метелки виднелись только кое-где, но они мне не нужны. Я и так пойду, не гордый. А уж на лошади в рогоз разве что сумасшедший сунется. Так что преследователи могут только пешочком податься за мной. Вдвоем? Ну это, знаете ли, такой вид самоубийства: лезть в эти заросли на вооруженного противника, который тебя ждет.
Не, ребята, судя по всему, этим недополицаям (тут же фронт, никакой гражданской администрации, так что это просто «сознательные» селяне) останется только обидеться, поматериться, возможно, даже поплевать на землю – и вернуться назад.
Ходить по рогозу – удовольствие ниже среднего. Это я вам ответственно заявляю. Я уже сотни две метров по нему прошелестел, когда услышал сзади самые сладкие звуки. Их издавали мои бессильные враги. Они обещали добраться до меня, выдернуть мне конечности, скормить мое же мужское достоинство, предварительно изнасиловав. Ну и всякое такое. Фантазия у них была не очень богатой, матерились они убого. Ладно, я не гордый, послушаю.
Под ногами чавкала грязюка, прямо как в моем недавнем сне. Вот только собачек не было. И шел я не хрен знает куда, а к своим. И выберусь. Потому что мне есть за что еще повоевать. Опять же, помочиться на стену Рейхстага еще надо. Так что не в руку сон.

* * *

К линии фронта я добрался к вечеру. Устал, извозился, конечно, как поросенок. Ничего, для маскировки в самый раз. Потом постираюсь, лишь бы добраться. Тулупчик я выбросил еще в балке: от лишнего груза надо избавляться. Поел в последний раз я там же, тушеночка после таких прогулок пошла за милую душу. Даже холодная.
Лежа в кустах возле немецких позиций и дожидаясь наступления темноты, я вспоминал Петленко – мастера бесшумных передвижений. Сильно он нам тогда помог, такую толпу практически без потерь провести – в это ни за что не поверишь, если сам не видел. Надеюсь, он выжил и выздоровел. Хороший парень, сейчас бы пригодился. А то мне разведчика изображать как-то не с руки, нет такого опыта. Тишком, змейкой проскользну.
Но посты немецкие я все же заметил и на ус намотал. Вон там и полезу, где им не очень хорошо видно и куда они ходить не любят.
Дуракам, как известно, везет. И мне тоже. Разводящий завел нудный сеанс воспитания прямо на посту и бухтел что-то долго. Я до конца не дослушал, полез дальше, к первой линии. Просто второй не было, не успели вырыть. Немчики и первую не до конца докопали, куски метров по двадцать были.
Понадеявшись на авось, чуть не врезался в пулеметное гнездо. Его я не видел со своего наблюдательного пункта. Полез в сторону. Под угрозой обстрела навыки передвижения по-пластунски, знаете ли, очень сильно улучшаются. Да и пулеметчикам стало не до меня: они как раз решили, что выпустить несколько очередей в нашу сторону – очень хорошая идея. С таким грохотом можно сваи забивать. Ну, мне это не надо, мне бы вон туда, к нашим окопам живым добраться.
Я уже миновал нейтралку, то и дело натыкаясь в темноте на неубранные трупы. Пару раз скатывался в воронки, но выбирался и лез дальше. Осветительные ракеты тоже скорости не добавляли.
Вроде вот-вот должны уже и наши позиции стоять. Может, кому и должны, но не мне. Потому что совсем неожиданно мне в спину уперся какой-то ствол и далеко не нежный мужской голос произнес:
– Хенде хох!

Глава 16

– Вот, товарищ старший лейтенант, прямо возле бруствера поймали… – Автор хенде хоха толкнул меня вперед с небольшим усилием: до противоположной стенки блиндажа я не долетел, только запнулся и приложился щекой о пол. Хорошо, что грунт еще толком не утоптали, так что приземление получилось почти мягким.
Сказать что бы то ни было в ответ я не мог: бдительный охранник первым делом заткнул мне рот моей же грязнючей пилоткой, а руки довольно-таки больно связал за спиной моим же ремнем. А в темноте даже разбирать не стал, кто да что – потащил к старшему.
Падение на пол, кроме грядущего синяка, принесло и полезные плоды: от удара пилотка вылетела изо рта, приземлившись мокрой грязной кучкой прямо перед глазами.
– А ты, Дроздов, его хоть обыскал? – спросил не очень радостный голос где-то надо мной.
– А как же, тащ старший лейтенант!
Я прямо спиной почувствовал, как мой пленитель довольно осклабился.
– Вот, у немчика вещмешок имеется, что там внутри, не смотрели еще.
– Какой же он немчик, Дроздов? – Голос приблизился ко мне и раздавался примерно в районе, скажем так, моей поясницы. – Форма наша, вещмешок тоже, сапоги только немецкие. Окруженец, скорее всего.
– Тю, а я думал, шпион… – разочарованно протянул голос с порога, – или перебежчик хоть.
Тут я понял, что пора вступать в беседу, а то на полу прохладно было. Я попытался перевернуться на спину, связанные сзади руки не дали, но голову я все же поднять смог.
– Я старший лейтенант Соловьев, адъютант комфронта. Прикажите развязать меня! – Хреновато получилось, во рту все пересохло, да и грязи там было, будто я землей питался неделю. Промычал, короче.
– Гы, а я артист Игорь Ильинский, – проявил глубины остроумия Дроздов.
– Молчите, товарищ младший сержант, – гаркнул неизвестный мне (и пока невидимый) старлей.
– Документы в вещмешке, в пакете из пергаментной бумаги. – Во рту наконец-то набралось достаточно слюны, чтобы спокойно разговаривать. – И развяжите уже мне руки!
– Действуй, – скомандовал командир и шагнул куда-то в сторону, через пару секунд зашуршав вещмешком. Видать, завязки намокли, Дроздов успел освободить мои порядком затекшие руки, а он все возился.
– За длинную дерните посильнее, развяжется, – посоветовал я, и совсем скоро старлей зашуршал пакетом.
– Старший лейтенант Соловьев, Петр Николаевич, – прочитал он. – Адъютант командующего фронтом генерал-полковника Кирпоноса…
Я посмотрел на потерявшего улыбку неудавшегося двойника артиста Ильинского. Тот сделал вид, что взгляда моего не замечает, и уставился на слабенький огонек коптилки, стоящей на столе. Я поднялся на ноги и хлопнул его по плечу. Мы поняли друг друга без слов, и через секунду на столе появился сначала мой парабеллум, а потом и часы. Все это я быстренько спрятал себе в карман. Там моим вещичкам намного приятнее будет.
– Связь есть? – спросил я продолжающего ломать глаза над моими бумагами старлея. При таком освещении и до утра не прочитаешь. И ведь это он еще до наград не добрался.
– А?.. – встрепенулся он. – Связь? С полком была, вечером связывались.
– Вызовите кого-нибудь из особого отдела, – начал распоряжаться я. – И помыться у вас можно?
– Дроздов! – скомандовал старлей. – Сбегай, организуйте там! И связь, и помывку. И накормить! – добавил он уже в спину сержанту.

* * *

Лейтенант-особист приехал за мной рано утром на «эмке», так щедро покрытой грязью и пылью, что настоящий цвет машины определить было невозможно. Я к тому времени успел и помыться, и похлебать кулеша, разогретого Дроздовым. Ну, и поспать, вестимо дело.
– В штаб фронта сообщили, – сказал особист после того, как проверил все мои документы и чуть не на зуб их попробовал. – Поступило указание доставить вас на УР в Мрию, оттуда уже в Киев поедете.
Я только кивнул, соглашаясь. Может, Аркаша сообразил, кто там сегодня куда поедет, вот и стыковал. Ладно, тут до Киева пешком дойти можно, если сейчас выдвинуться, то к обеду доберусь. Но кто же откажется подъехать на машине? Так что завтрак побоку, потом где-нибудь поем. Ребятам больше достанется.
– А в целом как ситуация на фронте?
– Обстановка очень сложная, сдали Конотоп… – Особист тяжело вздохнул. – Идут кровопролитные бои за плацдарм у Кременчуга. Два раза уже разрушали понтонный мост, – шпарил он как по газете.
Мой сопровождающий помолчал, тихо произнес, уже по-человечески:
– Киев практически окружен. Начата частичная эвакуация. Есть приказ о взрыве мостов через Днепр и УРов.
Вот это номер… Я покачал головой. Все-таки мое общение с Кирпоносом, Тупиковым не прошло даром. Затянули окружение, успели выбить из Москвы директиву об отходе за Днепр. УРы жалко, но людей еще жальче.
Укрепления что? Отстроят. Пушек и самолетов с танками наделают. А вот обученных солдат взять неоткуда. Может, и провала под Харьковом в следующем году не будет? Я задумался. Власова-то теперь тоже в обойме нет… Кто же под Москвой пендаля немцам даст? Нет, Сталин что-нибудь придумает. Наверное, уже вызвал сибирские дивизии или скоро вызовет. Жукова дернет из Ленинграда. Хотя и там, конечно, тоже жопа.
Поездка скучной не была: лейтенант не дал ни секунды покоя. Пока ехали, всю душу из меня вынул. Нет-нет да и прорывались у него такие нотки в голосе, что становилось понятно: будь я простым окруженцем, хрена с два отделался бы одной беседой. Но в основном вежливо, конечно. До Чхиквадзе ему ой как далеко, так что я при желании обмануть его смог бы. Но мне скрывать было нечего: кроме случая с Кохом, который я счел недостойным внимания особиста, остальное я рассказал во всех подробностях.
Поплутав немного по полям и пообщавшись с охранителями дорог, которые только для того и стоят, чтобы никому ничего не говорить и не пущать, мы наконец-то добрались до Мрии. Дот с тех пор, как я здесь был последний раз, изменился не особо. Разве что место это сильно напоминало пустыню – так здесь все перепахали снарядами. Даже трава росла только кое-где, совсем мелкими порциями. А вон и командир местный, майор… не помню я его фамилию, что зовут Евгением Петровичем – это точно. Вылез из нутра дота, как раз того, где Пирата поймали. Я хотел было подойти, доложиться, но что-то меня остановило. Я стоял и щурился на сентябрьское солнышко, наслаждаясь тишиной. Недолго, секунд двадцать. А потом снова посмотрел на майора и понял, что пора.
Из бункера вылез Голдович – мой старый знакомец из тридцать седьмой армии. С тех пор как мы встретились у Старинова, постоянно с ним сталкиваюсь. Что-то они с майором обсуждали, довольно бурно, но без мордобоя. Может, это и есть мой попутный транспорт до Киева?
Я нахлобучил фуражку, взял свой вещмешок и, кивнув лейтенанту, уже на ходу поблагодарил его за помощь. Особист что-то буркнул, и я услышал, как он командует водителю: «Поехали».
Подошел к выясняющим отношения начальникам, встал в сторонке. Зачем мешать людям, о чем-то яростно спорящим? Тем более если они – старшие по званию. Разговаривают громко, особенно Голдович, возмущается, что его приплели к чему-то, чем он не занимался. Ну и дальше опять сказка про белого бычка: один говорит «сделай», другой – «не буду, своих дел по гланды».
Когда начальники пошли на третий круг, я решил вопрос немного ускорить и кашлянул. Первым повернул голову майор… Блин, да как же его фамилия? На языке вертится, покоя не дает. Он скользнул по мне взглядом и снова развернулся к Голдовичу. Зато Александр Иванович прямо-таки обрадовался. Тут я и почуял: что-то он задумал в ту секунду, пока разглядывал меня.
– Петро! Какими судьбами? А говорили, что ты в самолете разбился!
– Слухи сильно преувеличены, товарищ полковник, – улыбнулся я в ответ. – Как видите, я живой. А вы в Киев сейчас? А то мне в штаб…
– Да какое там! Мне в Киев хорошо бы к завтрашнему утру попасть. Слушай, Соловьев, выручай! Кровь из носу надо дальше ехать… Ты не в курсе, сегодня отход начинается, сам понимаешь… Здесь какие-то деятели что-то с минированием набедокурили… Посмотри, а? Вот этот дот и три соседних, больше не надо. Часа на три работы такому, как ты, а потом майор Григорьев тебя прямо в приемную доставит.
Не было бабе заботы – купила баба порося. Я вздохнул и спросил:
– Схема минирования? Поэтажный план? Помощники есть?
Майор Григорьев (надо же было такую простую фамилию забыть!) тут же полез в планшет, достал сложенные гармошкой схемы. Голдович, поняв, что сумел свалить работу на другого, быстренько попрощался и чуть не бегом помчался к своей «эмке».
– Позвонить в Киев от вас можно? – поинтересовался я, забирая у Григорьева документы. Надо было сообщить о том, что жив. Не дай бог, штабные в Москву жене дали знать – Вера с ума сойдет.
– Кабель перебит после бомбежки. – Майор пожал плечами. – Связистов посылать не стал, все одно уходим. А рация тоже сдохла… Эх… жалко-то как! Сколько бились у этих УРов, и вот взрывать… Одних танков побили с полусотню.
Григорьев кивнул в сторону запада, где далеко в перелеске дымили какие-то коробочки.
Я прищурился, присмотрелся – ну… с полусотней майор явно приврал. Я видел семь танков, а взяв бинокль у начальника укрепления, насчитал еще шесть.
– Там за леском больше, – похвастал Григорьев. – Накрыли после корректировки прямо на закрытых позициях. Нас даже к медалям обещали представить.
– Напомню в штабе, – вздохнул я. – Давайте уже смотреть, что вы тут накрутили.
Судя по схеме минирования, работали здесь ученики третьего класса школы для умственно отсталых, которым показали кино про войну. Это ж надо было так накуролесить! Я бы и специально так не сделал! Таланты, что сказать.
– Пойдем, на месте посмотрим, – предложил я Григорьеву. – А то на бумаге одно, а в жизни может быть совсем другое.
К сожалению, в жизни оказалось намного хуже. Всю эту машинерию пьяный слепой придурок левой рукой раскурочит и даже не поморщится. Мы с майором сели на снарядные ящики, и он с надеждой посмотрел на меня. Я задумался, Переделать все это добро – да тут не один десяток человек надо, чтобы хотя бы за день управиться. А делать другое, сняв это… Стоп! А зачем снимать?
– Товарищ майор, мне надо разобрать вот этот штабель. – Я показал на ящики в углу. – Не весь, проход освободить, чтобы я там работать смог. Это же у вас вентиляция снарядного погреба? – Мой палец уперся в линию на плане.
– Да, но там что-то… – попытался вставить Григорьев.
– Евгений Петрович, – спокойно сказал я, – мне надо спустить провод по ней и вывести незаметно. А работает она или нет – дело пятое.
Переодеваться я не стал: гимнастерку с брюками хоть и отчистил Дроздов, но перед этим я так измазался, что не уверен, поможет ли обмундированию стирка или лучше сразу на выброс.

* * *

В три часа я почти уложился. Ну, захватил чуток от четвертого. Зато сделал все на загляденье. После снятия первой серии установленное мной фиг кто найдет. А кто найдет – тот не снимет. Одна только дорога этому доту – осесть развалинами в яму.
Оказалось, пока я в порыве вдохновения засовывал в нужные места взрывчатку, отвод людей почти закончили. Я чуть не последний вылез. После меня только майор Григорьев, который на мои гениальные выкрутасы смотрел с плохо скрываемой тоской. Пару раз он порывался рассказывать мне, как они тут все устраивали, и всякое такое. Будто мне в радость рушить то, что другими построено. Одно хорошо: приставал он ко мне не сильно, все же у начальника забот хватает.
Что же, последний штрих на картину – проверить шнур и залечь в ожидании гостей. Пути отхода мне показали, уверив, что ни в коем случае меня не бросят. И правда, от одиночества я не страдал. Со мной остались полтора десятка народу прикрытия. Ну, и заминированы подступы к позиции были ого-го как.
Сначала над нами покружила «рама»: раз-другой пролетели, поначалу повыше, потом чуть не брюхом землю цепляя. Меня это волновало мало: нас разведчик хрена с два обнаружил бы, даже зная точное место укрытия. Неприятно, но не смертельно.
После этого по доту постреляли из чего-то не особо крупного, может, даже вылез кто на обстреливаемую поверхность – нам же не видно, мы в норке спрятались. Но по идее так и должно было быть. Ладно, дорогие зрители, немного подождите, все самое захватывающее впереди.
Сержант Вартанян, который командовал группой прикрытия, извертелся возле меня в ожидании немцев. Я это сначала во внимание не брал, но потом терпение кончилось.
– Слышь, дружище, ты поспокойнее тут, – прикрикнул я, когда сержантский сапог в очередной раз задел мой. – Короче, назначаю тебя ответственным за наблюдение. Меня не трогать, если что – выносить первым. Я тут подумаю с закрытыми глазами, а ты доложишь о приближении противника.
Поспать деятельный армянин мне не дал. Не успел я даже толком глаза закрыть, как он меня начал толкать:
– Таварыщ старший лейтенант! Нэмцы! – шептал этот сын гор так громко, что немцы почти за три сотни метров не услышали только потому, что не заглушили двигатель мотоцикла.
– Хватит вопить, Вартанян! – буркнул я, посмотрев на площадку перед входом в дот. – Это даже не передовой отряд. Минут двадцать еще, не меньше.
Сержанта я успокаиваю, а сам весь на нервах: а ну как окажутся немцы не такими придурками и не полезут всем коллективом внутрь? А если сначала начнут разминирование возле моей позиции? Понятное дело, УР я все равно взорву, но хочется все же с приятным добавлением.
Разведчики покрутились, позаглядывали повсюду, убедились, что из-под земли не выскочат орды злобных большевиков, да и поехали назад.
Минут через пятнадцать прибыли саперы. Пятеро специалистов полезли внутрь и начали обследовать помещения. С довольным гоготом, который даже нам было хорошо слышно, они оценивали качество работы и снимали мины местных.
Еще через двадцать минут приехало какое-то начальство на «ганомаге». Человек восемь. Мне не видно было, кто там руководил этим кагалом, но двое были с серебряными погонами – не меньше майора, значит. Петлицы черные, инженеры, надо же. Коллеги. После доклада саперов, еле сдерживающихся от смеха, они устроили что-то вроде митинга, долго бубнели и размахивали руками. Рассматривали мины, качали головами. Появился даже фотограф, который начал щелкать офицерье. Но в конце концов, самый главный (раз все послушались, значит, он и был главным) поддался моим мысленным приказам и полез внутрь, подсвечивая себе фонариком. Ну, остальные за ним тоже потянулись на экскурсию.
Тут и наступил мой выход на арену. Вернее, я как сидел в нычке, так и остался, но ручку-то кто крутил? Старший лейтенант Соловьев. Это вам не хухры-мухры! Большого бабаха, как в кино показывают, не было. Это же сколько тонн взрывчатки надо, чтобы до самого неба куски летели? На таком объекте – до хрена. Или даже килограммов на двести больше.
Земля вздрогнула, ухнуло один раз, глубоко, глухо, но курившие у входа гаврики, которые недавно доложили об успешном разминировании объекта, попадали. Не дураки, поняли. Подхватились, побежали. Само собой, не начальство спасать. Тут же сразу шандарахнуло второй раз, а потом и третий. Вот тут камрады окончательно поняли, что ошиблись, потому что грунт местами немножечко начал проседать. А это что значит? Что кресты можно ставить прямо на поверхности, потому что доставать доблестных, но глупых офицеров, придется долго. Если вообще получится.
– Так, ребяточки, – толкнул я сержанта. – Кина больше не будет. Ходу, родимые, ходу! А то ведь немцы сейчас сильно обидятся!
И мы сначала поползли, а потом и вовсе побежали. Под грохот пулеметов и минометов. Может, они и не по нам стреляли, но ведь стреляли же! Я выдержал километра два, наверное, после чего перешел на предписанные инструкторами по физподготовке пошатывающийся шаг, заполошное дыхание и радостное вязкое слюноотделение. Но ребята из охранения доказали, что радость в жизни можно получать от всего, и, подхватив меня под белы руки, потащили дальше. А я пытался хоть иногда переставлять ноги и думал: лишь бы эти лоси не пробежали Киев.
До украинской столицы не добежали: во избежание гибели ценного специалиста (старшего лейтенанта Соловьева, если до кого не дошло) еще километров через триста устроили привал. Мои мучители нагло пытались меня обмануть, утверждая, что преодолели мы каких-то жалких пять верст по очень удобному и хорошему пути. Я-то лучше знаю!
Как только эти паразиты заметили, что я начал почти нормально дышать, мы опять помчались крупной рысью по всяким особенностям рельефа Киевской области. Странно, почему-то я раньше думал, что здесь довольно-таки ровная поверхность везде. Так что когда кто-то завопил: «Стой! Стрелять буду!» – я понял: конец близок. Либо мне, либо моим мучениям. Это как получится.
Нарвались мы на боковой дозор отходящих войск. Документы наши всех удовлетворили, нас представили пред запылены и красны от недосыпа очи командира подразделения – капитана Осадчего, а дальше мы уже побрели с ними. Благое дело километров через пять пошли киевские предместья.

* * *

В управление фронтом я попал только к вечеру. Там все было похоже на пожар во время наводнения. Не скажу где, а то обвинят еще, что подрывал боевой дух. Но Аркаша был на месте, как обычно, перекладывал бумажки из правой кучки в левую. Увидев меня, он даже привстал и уронил то, что держал в руках, а именно пустой стакан. Тоненько дзынькнув, тот не разбился, а покатился по полу, описав красивый полукруг.
– Петька! – закричал он и полез обниматься, пнув по дороге несчастную посуду, снова показавшую чудеса крепости и закатившуюся под стол. – Живой! Слушай, как сообщили, что самолет пропал, я сказал, что ты все равно вернешься! Ты ж такой… чертяка! – Он обнял меня, и я понял, что сейчас погибну от множественных переломов.
– Ты, Масюк, отпусти меня, пока я живой, – закряхтел я остатками воздуха в легких.
– Слушай, такое дело… – замялся Аркадий, внезапно смутившийся. – Твоим похоронку отправили…
– Кому это «моим»? – не понял я.
– Родителям, кому же еще. – Масюк посмотрел на меня как на маленького. – И Вере… Михаил Петрович сам телеграмму отправил…
Я хлопнул себя по лбу. Надо жене срочно сообщить, а я тут… обнимаюсь со всякими…
– Скоро вернусь! – крикнул я уже на бегу. – Мне на узел связи!
Как назло, связисты все оказались незнакомыми. Мало того что я никого из них не знал, но и они меня тоже! Пока искали старшего смены, то да се, я весь извелся прямо. Девчонки, конечно, носики морщили, на меня глядя. И вид тот еще, да и запашок после всей этой беготни… Можно только представить.
Наконец, пришел Масюк, который как почуял, что тут что-то не то происходит. Аркашу, конечно же, все знали: место прикормленное, он же на узле связи каждую свободную минуту терся. Поди, опять клинья подбивал к новым девчонкам. Естественно, разговор сразу поменялся. Будто и не пели три минуты назад: «Ой, да не положено». Девочки как по команде вздохнули после рассказа о том, кто такой есть тут Соловьев и как полезно хоть иногда выполнять его крошечные просьбы, которые кто-то несознательный называет «грубейшим нарушением порядка связи». Я аж заслушался. Неужели это все я натворил? Что ж меня так память подводит? Ничего такого не помню, хоть убей!
– Ка шесть тринадцать… – продиктовал я номер телефона. – Поскорее передайте, что я живой!
Кто-то из связисток сел на ключ, затарахтела пулеметная дробь морзянки. Через пару минут пришел коротенький ответ, а еще спустя десяток, показавшийся мне… очень долго показалось, что говорить, богиня связи сняла наушники и произнесла:
– Не переживайте, товарищ старший лейтенант, дозвонились там девочки. Передали. Ваша жена ответила, что и так не верила, что вас убили и… – она смущенно улыбнулась, – что она вас очень любит и ждет.
Что-то мне и говорить тяжко стало, только и смог вымолвить: «Спасибо».
Молоденькая связистка подошла ко мне. Малюсенькая, ребенок совсем. Форма даже еще не обмялась. И что-то протягивает. Посмотрел – носовой платочек, такой, знаете, женский, маленький. Не знаю уж, что они им промокают, по краям крючком обвязанный, для красоты, значит, вышито что-то в углу.
Я недоуменно посмотрел на нее и говорю:
– Это не мой.
А она мне, представляете, пигалица эта:
– Это мой. Лицо вам, товарищ старший лейтенант, вытереть.
Думаю, что у меня с лицом хоть? Кусок грунта прилип и не отпал, что ли? Потрогал щеку, а она мокрая от слез.

Глава 17

После узла связи я наконец-то пошел и помылся, а то как бы не объявили химическую тревогу по штабу. Ну, и Аркаша постарался, спасибо ему, принес переодеться. Когда я достал награды, он аж присвистнул, глядя на «Звезду».
– Видеть видел, конечно, не раз, но вот так чтобы… – с восторгом протянул он. – Можно посмотреть?
Я подал ему награду, и Масюк бережно, будто она может разбиться, взял ее двумя руками, перевернул, посмотрел на номер и зачем-то даже произнес его, я видел, как губы зашевелились. Он дернулся было примерить, вот сто процентов, хотел к своей груди приложить, но потом остановился и, вздохнув, отдал награду назад.
Ну, а после – к начальству. Комфронта как раз вернулся в кабинет, а начштаба прямо из нашей приемной кому-то давал люлей по телефону, так что мы прошли мимо него незамеченными.
Кирпонос долго жал руку, крикнул Тупикова, тот принялся хлопать по плечам, достал фляжку. В ней была обыкновенная водка, которую мы тут же всем коллективом и распили, не закусывая. Из любезно предоставленных хозяином кабинета личных граненых стаканов.
– Вот же везучий… Пилоты погибли, самолет разбился, а тебя хоть обратно в Кремль в Георгиевский зал! – Комфронта все никак не мог успокоиться.
Самое мое главное везение было в том, что я смог затянуть окружение Киева и, судя по коробкам в кабинете, Михаил Петрович успел выбить из Сталина директиву на эвакуацию.
Во дворе управления начали грохать зенитки, с опозданием завыла сирена воздушной тревоги.
– Опять ВНОС налет проспал! – Тупиков выругался, хрястнул кулаком об стол. – Ну вот как воевать-то, а? Немцы что хотят, то делают в небе: запасной фронт посылает пополнения, так они колонны на марше расстреливают, эшелоны прямо на вокзалах в землю вбамбливаются, приходится разгружать черт-те где по ночам…
– Ладно, Василий Иванович. – Кирпонос подтолкнул начальника штаба к двери. – Пойдем в бункер, или прямо тут наша война закончится. А нам еще Берлин брать.
Я было тоже направился в бомбоубежище, но комфронта меня придержал.
– Петр, после налета сходи в хозуправление, собери посылку для Буденного. Ну там сыра хорошо, коньяка получше какого-нибудь… Я дам указание.
– Зачем? – удивился я.
– Хочу поддержать Семена Михайловича. Его… – Кирпонос нахмурился, вздохнул, – отстранили от руководства фронтом…
Вот это номер!
– За что?
Михаил Петрович точно так же, как и Тупикова, подтолкнул меня к двери, мы вышли в коридор. Тут было пусто, только выла сирена тревоги, продолжали стрелять зенитки.
– Сталину нужен козел отпущения. – Комфронта тяжело вздохнул. – Оставить столицу Украины – это…
– Понял я, понял…
– Говорят, на Буденного уголовное дело завели. – Кирпонос с тоской посмотрел в заклеенное бумажными полосами окно.
– В чем его обвиняют? – Я обалдело почесал в затылке. – Во вредительстве?
Водка на голодный желудок ударила в голову, мысли путались. Буденный же до конца войны должен дойти. Или уже нет?
– Херня какая-то… – Кирпонос дернул фрамугу окна, вдохнул холодный осенний воздух. – Бытовуха. Дескать, Семен Михайлович убил свою первую супругу, чтобы жениться на второй…
– Даже так?
– На каждого, Петя, на каждого… у него, – комфронта ткнул пальцем в потолок, – есть папочка. Как только нужно – ее достают и пускают в ход.
– И на вас?.. – спросил я и тут же поперхнулся.
Лицо Кирпоноса покраснело, но он сдержался.
– И на меня. Чем я от остальных отличаюсь?
– Посылку соберу, адъютанту Буденного передам, – тут же сменил тему я.
– Петр Николаевич! – Голос комфронта в один миг стал официальным, будто он ругать меня собирается, но продолжил он вполне обыденно: – Может, ты передумаешь… ну, насчет остаться?.. Нет, я помню, что обещал! – остановил он меня рукой. – Просто сам подумай, надо ли оно? Что, без тебя не справятся? Пусть НКВД работает…
– Не справятся! У меня есть один, особенный сюрприз для немцев!
– У Киевского университета? – Кирпонос махнул рукой. – Пустое это все. Может, сработает с Киево-Печерской лаврой. Ее немецкое начальство наверняка захочет осмотреть…
Я понял, что Михаил Петрович видел схему минирования Успенского собора. А может, и утверждал ее. Не саму схему, конечно, а план операции.
– Это опасно, Петр. Тебе придется переходить на нелегальное положение. А опыта работы разведчиком у тебя нет…
– Я уже дважды выходил из окружения!
Кирпонос задумался.
– Ты везучий, этого не отнять… Ладно, под мою ответственность. Позаботься о документах. Пусть в контрразведке тебе сделают липовый паспорт и другие бумаги. Я дам команду.
– Нужны адреса явок и конспиративных квартир…
– Это к Старинову. Там все подготовлено, я ему позвоню.

* * *

Я всю ночь провертелся с боку на бок: сон не шел, я все думал о нашей базе в высотке на площади Калинина. А все ли там хорошо устроено? А работает ли то, что натащил туда Ильяз? А наблюдательный пункт? А вот еще! Понимал, что дурь это, перепроверили же сто раз, в том числе и я, а покоя все равно не было. Так что утром я был как вареный. Но на Крещатик помчался с раннего утра, только рассвело.
Часовой торчал на месте, затаившись в вестибюле и охраняя единственный вход. Я показал документы, хотя видел он меня здесь, наверное, раз десять, не меньше. Но поднявшись наверх, я услышал какую-то возню и приглушенные вскрики. Так что последние пару этажей я преодолел влет, хотя ноги и гудели.
Ильяз вязал какого-то мужчину, бледного, будто он в погребе три года просидел безвылазно. Он настолько увлекся этим делом, что даже не услышал, как я топотал по лестнице.
– И что здесь творится? – спросил я, чем наконец привлек внимание Ахметшина. Ну, я бы тоже захотел узнать, кто это вопит мне прямо в ухо.
– Шбиёна боймал, товарищ старший лейтенант! – бодро и радостно сообщил мне подчиненный. – В комендатуру сдадим или сами расстреляем?
– Ишь, кровожадный какой! А поспрашивать, кто, откуда, не собираешься? – Я наклонился к мужчине.
Лет тридцати, наверное, не больше. Лицо ему Ильяз отрихтовал немного: губу разбил, вокруг левого глаза наливался свежий синяк.
– Как зовут тебя? – спросил Ахметшин грозным голосом.
– Андреев Павел, – совершенно бесцветно ответил «шпион», будто автомат говорил.
– Ты где живешь? – Я задал вопрос уже поспокойнее, дав Ильязу отмашку помолчать, но задержанного, кажется, это не волновало.
– Раньше в Троещине жил, а сейчас в больнице имени Ивана Петровича Павлова, на Подоле.
О больнице имени Павлова я знал. Это огромная киевская психушка на правобережье. Именно туда Соломоныч вел своих пациентов, и оттуда дал деру Виталик, добравшийся аж до Москвы.
– А что же ты здесь ходишь? – спросил я. Уже понятно было, что до шпиона Павлу Андрееву как до Луны.
– А всех собрали и увезли на поезде, а мне отсюда уезжать нельзя… – бесцветным голосом продолжал вещать задержанный. – У меня тут связь с небом, а в другом месте она пропадет, и я не смогу принимать оттуда мысли.
– Какие хоть мысли? – влез Ахметшин, развязывая ему руки. Напрасно это он спросил.
– Холод, надо топить… топить… – забормотал Павел. – Летать, возвысить себя до материального и отпустить все связи; оставить все естество… Там вверху тепло, Икар, Икар!
– Документы есть? – спросил я уже для порядка. Да и отвлечь надо от этих Икаров. Так притворяться только большой артист сможет, а не рядовой шпион.
– Справка есть, мне в больнице давали, когда домой выписывали.
Он полез куда-то и подал мне сложенную вчетверо изрядно потертую бумажку. Я развернул ее, боясь только, чтобы она не рассыпалась у меня в руках, и прочитал: «Довідка видана Андрєєву Павлу Даниловичу, 1910 р. н., у тому, що він проходив лікування у Київській психіатричній лікарні ім. І. П. Павлова з 13 січня 1940 по 26 травня 1940 року з діагнозом параноїдна шизофренія».
Ильяз заглянул через плечо на справку. «Павловку» знали все, безо всякой справочной. И украинский язык помехой не был.
– Ну что, отпускаем? – спросил Ахметшин. Вроде как тот факт, что поймал он вовсе не шпиона, не сильно расстроил моего помощника.
– Погоди отпускать, – тормознул я его. – Самый главный вопрос мы не задали. Ты, Паша, как сюда пролез? – В то, что он смог проникнуть мимо часового, я не верил ни разу. – Покажешь?
– Пойдемте, – не стал отпираться задержанный. И неспешно пошел по лестнице вниз.
Мы с Ильязом долго удивлялись, как человек смог проникнуть в такую щелочку, даже такой худощавый, как Паша Андреев. Внешне в эту дыру мог бы пролезть небольших размеров щенок, не больше, но больной влез туда без труда и через какой-то десяток секунд попрощался с нами с другой стороны. Напоследок я сказал ему, что связь с небом хорошо держать в городе Куйбышеве, там отличное эхо от волжской воды. А вдруг доберется?
И только потом, когда Ахметшин проверил эту вроде как небольшую промоину и признал ее вполне годной для экстренного драпа, только чуточку аккуратно расширить бы, я понял, что меня зацепило в рассказе шизофреника. Эвакуация «Павловки». А ведь я сам видел памятную табличку, установленную после войны, что в больнице немцы расстреляли более тысячи больных. Ну, хоть этих убогих успели спасти.

Интерлюдия 1

Днем в Узин приехал начштаба Тупиков с командиром 19-й авиадивизии Богородецким. Они вдвоем разговаривали с комполка Козиным минут двадцать – только чтобы довести задачу. Ничего особо нового вроде и не было, кроме одной маленькой детали. Но, как верно заметил майор, именно от нее все и зависит.
Скомандовали построение. Всех летчиков, кто был на земле. Собралось тридцать два человека. Приезжее начальство встало в сторонке, разумно посчитав, что Козин своих людей лучше знает, да и послушают они его быстрее. Тем более что тут насильно не заставишь – нужны только добровольцы.
– Друзья! Товарищи! – начал Козин совсем не по-уставному. – Сегодня нам предстоит выполнить очень тяжелую задачу. Может, самую трудную в своей жизни. Поэтому нужны только добровольцы. – Он перевел дыхание и молча посмотрел на строй, с правого фланга на левый, а потом обратно. – Не знаю, сколько из ушедших на задание вернется. Может, и никто. Но это надо сделать… Для Родины, для Победы! – Он снова замолчал, будто собираясь с силами, чтобы заговорить, но потом махнул рукой и намного тише добавил: – Кто согласен…
Майор еще не договорил, когда весь строй шагнул вперед. Без тени сомнения, все просто продолжали смотреть на своего командира.
– Нет, так не пойдет, – спокойно сказал Козин. – Полетят следующие летчики: Ищенко, Харченко, Ивлев, Данилкин, Александров… – он продолжал называть фамилии, и названные им люди выходили еще на шаг вперед, всего семнадцать человек. – Вам задачу поставит комдив Богородецкий. Прошу всех в Ленинскую комнату.
Полковник садиться не стал, а только дождался, когда рассядутся пришедшие с ним.
– Как вы знаете, возле Кременчуга немцы пытаются навести понтонный мост, чтобы переправить на левый берег свои танки и попытаться замкнуть кольцо окружения. Дважды переправа была разрушена. По данным разведки, эта попытка – последняя. Больше резервов у немцев нет. На плацдарме сосредоточено неимоверное количество средств противовоздушной обороны. Наша… – тут он впервые сделал паузу и обвел взглядом слушавших его, отметив, что никто из них не озирается по сторонам с мыслями «дайте выйти!», – задача очень сложная и ответственная. Именно нам предстоит ослепить немецкие зенитки. На ваши самолеты подвесят баллоны с газом, который при соединении с воздухом создает задымление. Ни бомб, ничего. Только газ.
– Понятно, все идут одним маршрутом на минимальной высоте и расстоянии и не сворачивают, чтобы не разорвать завесу, – добавил кто-то из летчиков. Полковник посмотрел – капитан, лет тридцати, наверное. Скорее всего, эта война у него не первая.
– Именно так, товарищ капитан, только все же лучше встать и представиться, а не добавлять с места. – Богородецкий, несмотря на открытое лицо, глядя на которое все ждешь, когда его хозяин наконец-то улыбнется, командиром был жестким и, будь обстановка другой, поставил бы на место нагловатого летуна. Но не сейчас.
– Капитан Данилкин. – Летчик встал и одернул гимнастерку.
– Спасибо, все именно так, – сказал комдив. – Строй должен быть достаточно плотный, поэтому советую включать распыление газа через три секунды после впереди летящего товарища. И, как сказал капитан Данилкин, сворачивать нельзя, потому что бомбардировщикам, идущим после вас, очень важно отработать без помех. Чтобы восстанавливать было нечего. Вопросы?
Вопросов не было. Все встали и нестройной гурьбой повалили на выход. А комдив наконец-то сел и молча посмотрел на скамейки, где только что сидели люди, которых он послал на смерть.
Вылет, как и было запланировано, стартовал в пять утра, чтобы зайти на цель со стороны солнца. Вряд ли это сильно поможет, конечно, но любой шанс надо использовать. Истребители присоединились уже возле самой цели, и тоже без сучка и без задоринки. Козин даже поморщился немного – так все шло хорошо.
Он так и стоял возле ангара, не отрывая взгляда от той точки в небе, где давно исчез из вида последний взлетевший самолет. На часы он не смотрел – и без стрелок знал, сколько времени прошло. Вот примерно сейчас они должны выйти на цель, через минуту – начало атаки, теперь – отход… Если есть кому…
– Михаил Николаевич! Истребители… – Он даже не заметил как подошел комэск-один, Гришин.
– Что? – встрепенулся комполка.
– Сели истребители, наши возвращаются…
– Сколько?
– Почти все… Пятнадцать…
– Гришин, что стоишь, знамя несите, быстрее, засранцы, что стоите? Давай! Бегом!
Первым прилетел Данилкин и тяжело выбрался из самолета, настолько побитого, что непонятно было, как он вообще долетел.
– Ты ранен, Боря? – спросил у него подбежавший Козин. – Лицо все в крови.
– Не, губу прикусил, когда тряхнуло сильно. Но задачу выполнили, командир!

* * *

О разгроме переправы сообщил Тупиков. Таким радостным я его еще до этого не видел. Он чуть не вприсядку танцевал.
– Отводят немцы танки с левого берега! – закричал он, забежав в приемную. – Слышите, Михаил Петрович? Плацдарм сворачивают!
– Новость хорошая, – покивал Кирпонос, выглядывая из кабинета. – А вот тебе плохая.
Комфронта подал Тупикову какую-то бумагу. Я узнал шифрованную телеграмму, что притащил Масюк полчаса назад.
– Как Ромны взяты? – Начальник штаба обалдело посмотрел на нас.
– Гудериан нажал, его танки уже под Лохвицами.
Кирпонос тяжело вздохнул, мы с Аркашей переглянулись.
– Это значит, что железная дорога перерезана, считай, мы в окружении. Иван Васильевич, – комфронта хрустнул пальцами, – давай приказ жечь секретные документы. Вечером будем воздухом эвакуировать штаб.

– Петь, не дури. Поехали с нами. – Масюк хлопнул меня по плечу после того, как Тупиков с Кирпоносом ушли. – Что тебе тут делать? В Москве Михаил Петровича, говорят, поставят на резервной фронт, будем из столицы всем рулить.
– Не могу, Аркаша. Надо немчикам счет предъявить.
– Без тебя все сделают. В Киеве три группы чекистов работают, это не считая армейских саперов.
– То, что я задумал, только я могу сделать. Другие облажаются.
– Так уж и облажаются…
– Вон я вчера своего татарина проверял. Начали прозванивать цепи, не идет сигнал к фугасу. Пошли выяснять, в чем дело. Дожди, конденсат, проводка отсырела. Три часа в грязи ковырялись, пока поправили. А если бы я не проверил? И так везде. На словах все готово, а начинаешь смотреть – жопа.
Я чуть не сплюнул на пол, но сдержался.
В приемную быстрым шагом зашел Хрущев. На его мясистом лице было озабоченное выражение.
– Товарищи, где Кирпонос? Почему я в управлении фронтом никак не могу найти командующего? Бардак развели! – И тут же, перестав кричать, тихо спросил: – А это правда насчет того, что Гудериан… железную дорогу?..
– Так точно, товарищ первый секретарь. – Масюк участливо покивал.
– А как же эвакуация? Самолетами? – Никита вылупил на нас глаза.
– Самолетов свободных нет. – Я пожал плечами, перемигиваясь с Масюком. – Все на фронте заняты. Сами знаете какая сейчас ситуация под Кременчугом…
– Что значит заняты? – Хрущев покраснел, вот-вот кондратий хватит.
– Придется переходить на нелегальное положение. – Я участливо посмотрел на Никиту. – У вас есть конспиративная квартира?
– Квартира? Не-ет, – заблеял первый секретарь. – А как же… Мне обещали!
– Оперативная обстановка изменилась. – Теперь пожал плечами Масюк.
– А вы, вы тоже в Киеве остаетесь? Как планируете выходить из окружения? – Хрущев забегал по приемной. Сейчас начнет накручивать по потолку.
– Формируется ударный кулак. – Я пошелестел документами. – Будем прорываться с боем. Вам винтовку выдать? Или ППД? У нас тут где-то был…
– Да что за безобразие?! – заорал Хрущев, разбрызгивая слюну. – Я буду жаловаться! Вы обязаны обеспечить мне и моей семье эвакуацию. Пусть ВВС выделят «Дуглас». А лучше два.
– Секундочку, я записываю. – Аркаша схватил бумагу, карандаш.
– Идиоты! – Никита выбежал из приемной, хлопнул дверью.
– Эх, прилетит нам за такие шутки. – Масюк закурил папиросу.
– Это вряд ли, – махнул я рукой. – Кирпоносу сейчас не до нас, а я вообще остаюсь в Киеве. Если что, вали все на меня.
– Эх, Петя. – Аркаша вздохнул. – Хрущ злопамятный, припомнит нам. Ну что? Пойдем жечь документы.
И мы пошли.
Во дворе коменданты вытащили несколько железных бочек, разожгли в них огонь. Мы начали стаскивать папки из архива, которые увезти было нельзя, но и немцам оставлять было невозможно. Два раза нас прерывал авианалет, один раз я вышел за ворота – Аркаша решил покурить и поглазеть на эвакуируемый Киев. Но по улице брели только колонны уставших, с серыми лицами бойцов. Многие несли носилки с ранеными.
Мимо нас пронеслась грязная донельзя «эмка» и лихо, чуть не с разворотом, затормозила у крыльца. Из нее чуть не выпал Голдович. Его даже пошатнуло, и он схватился за ручку, чтобы устоять. Увидев нас с Масюком, он махнул рукой, подзывая к себе. Мне и самому было интересно узнать, что у него стряслось.
– Командующий здесь? – спросил он, когда мы подбежали к машине. От Александра Ивановича, казалось, только глаза с черными кругами под ними остались, таким осунувшимся и усталым он выглядел.
– Еще здесь, – кивнул я. – У Тупикова был минуту назад.
– Сейчас, передохну хоть чуть-чуть. – Голдович тяжело дышал, будто он не на машине ехал, а бежал всю дорогу. – Связи не было нигде, ехать пришлось. Нужен приказ… на подрыв мостов…
– Всех успели отвести? – спросил я, стараясь задать вопрос как можно спокойнее.
– Нет… – Было видно, как Александру Ивановичу трудно дался этот ответ. Как и решение. – Но медлить больше нельзя, немцы на отдельных направлениях чуть не в километре.
Кирпонос словно почуял, вышел на крыльцо. Увидев Голдовича, быстро спустился к нему, они переговорили буквально минуту, и за это время лицо комфронта стало почти таким же серым, как и у полковника. Михаил Петрович что-то тихо сказал и пошел назад, не дожидаясь, когда «эмка» уедет.
Похоже, что на этот вечер судьба наша была встречать у крыльца гостей. Не успела закрыться дверь за Кирпоносом, как во двор въехала еще одна «эмка», для разнообразия почище. И тоже подъехала к крыльцу. С переднего сиденья выскочил лейтенант в форме настолько чистенькой и подогнанной, что у меня сразу возникла мысль, что в Кремль я ходил как оборванец. Не обращая ни на кого внимания, он открыл заднюю дверцу машины, и я увидел, как оттуда показывается сапог, такой начищенный, что его можно было сразу посылать на чемпионат мира по чистке сапог. Уверенное первое место обеспечено, друзья. И мне тут же захотелось спрятаться подальше. Потому что даже у маршала Буденного сапоги были… как бы так сказать, чтобы не обидеть… пониже классом.
– Масюк, ходу, – только и успел сказать я, и мы с Аркашей показали чудеса скорости по забегу в приемную.
– Товарищ генерал! – завопил дурным голосом мой напарник. – К нам маршал приехал!
И оказался прав. Не прошло и минуты, как в приемную зашел именно маршал, Семен Константинович Тимошенко. Практически один-одинешенек, если не считать того самого лейтенанта, который теперь мало отличался от тени и замер у двери.
Вот с кем мне не приходилось сталкиваться, так это с Тимошенко. Видел мельком, как он быстро прошел после совещания у Сталина. Адъютант у него другой был, попроще как-то выглядел.
– Ну, здравствуй, Михаил Петрович. – Он подошел к Кирпоносу, замершему на пороге своего кабинета и пожал ему руку. – Что тут у тебя?..
– Здравствуй, Семен Константинович. Эвакуация штаба у меня, – тусклым голосом ответил комфронта. – Только что отдал приказ на подрыв мостов… Ты… вместо меня приехал?
– И не надейся, – ответил Тимошенко. – Вместо Семена Михайловича. Эвакуация – это правильно. – Он это сказал таким тоном, что комфронта даже голову поднял, и самому тупому среди нас стало понятно, что так  говорят только о вещах, одобренных там , в кремлевских высях. – Пойдем пока к штабным, доложите оперативную обстановку.
Аркаша остался в приемной, а я пошел за начальником к штабным. Ну, и одетый с иголочки лейтенант тоже. Внутрь мы не заходили, делать адъютантам там нечего, но слышали все.
После небольшой суеты, вызванной появлением высокого начальства, Тупиков наскоро доложил обстановку, рассказав и о Кременчуге, и о Лохвице. Тимошенко что-то уточнял, тут поперли цифры, номера частей, да в таком количестве, что у нормального человека сразу бы заболела голова. Ну, я-то закаленный, меня так просто не возьмешь, я минут десять выдержать смогу. Так что самое главное я не пропустил.
– У меня для вас есть хорошее известие, – спокойно сказал Тимошенко. – И это позволит нам отвести войска от Киева на рубежи…
Штабные, наверное, от зависти съели свои ручки, потому что сейчас он им показал, что значит забить голову цифрами и названиями.
– Сегодня наша авиация, получается, отличилась дважды. Помимо несомненного успеха у Кременчуга наши сталинские соколы разбомбили узловую станцию…
Тут что-то позади меня загремело: оказалось, пришлый адъютант завалил какие-то папки, которые до того спокойно лежали и никого не трогали. Так что кусок сообщения секунд десять я не слышал.
– Таким образом, – закончил маршал, – у Гудериана через двое суток кончится горючее…

Глава 18

Тимошенко, конечно, своим сообщением настроение поднял. Да, понятно, отступление, все дела, ничего радостного. Но одно дело, если отходишь, а другое – когда прорываешься, без боеприпасов, без еды, не зная куда.
Для военного человека главное, чтобы поставили четкий приказ: кто, куда и каким образом. Тем более, когда у противника тоже не все ладно со снабжением. А это значит, что и танки, и самолеты, да все подряд, на какое-то время встанут. Ну, и нам от этого легче будет.
Расфуфыренному лейтенантику я, конечно, помогать не стал. Это чудо военной мысли, оказывается, хотело пролезть поближе к двери и послушать своего начальника. Побыть причастным к большим делам, значит. Чтобы после войны, дослужившись до полковника, наляпать мемуарчики, как сам Тимошенко спрашивал у него советов по наилучшему задавлению вражин. Ну, и само собой, поведать общественности, как он давил руками фашистов в рукопашной. И в самом деле, не про чистку же сапог рассказывать, мемуары не для того пишутся.
Маршал закончил совещание и уехал, о чем-то еще накоротке переговорив с Кирпоносом, а мы продолжили готовиться к запланированному отходу на заранее подготовленные позиции. Таскали папки к бочке, трепались с Аркашей.
Так что нападение на штаб я банально прошляпил. Ну, какие-то хлопки за окном во дворе, взрывы. Так в Киеве постоянно что-то взрывается – налет за налетом. Сирена не воет, и ладно.
Но тут прямо возле меня треснуло стекло. Посмотрев на пулевое отверстие, я начал подозревать, что мы оказались в глубокой жопе. Осторожно выглянул в окно. По двору бежали бойцы в советской форме. И что удивительно – они стреляли из винтовок и автоматов в бойцов комендантского взвода. Ворота управления были сорваны взрывом, к нам заруливала полуторка, на кабине которой был установлен пулемет на треноге. Из него велся активный огонь, тарахтела эта зараза громче всех остальных.
– Аркаша, валите отсюда на хрен! – крикнул я Масюку, как раз входящему в кабинет, рванул фрамугу, открыл огонь из двух пистолетов – ТТ и трофейного парабеллума. Целил в пулеметчика и, что удивительно, попал. Хоть и не сразу. Ну, так мне хотелось верить, что я. Сначала разбил стекло грузовика, потом дал поправку – задел стрелка. Он вдруг осел и повалился в кузов. Сразу стало чуть тише, раз в десять примерно. Полуторка со скрежетом уткнулась в ступеньки крыльца.
Тут бы сообщить, что все кончилось, мы победили, и все враги бесславно продолжили истекать кровью, а мы вперед под звуки оркестра… Но ни хрена подобного. Это было только начало.
Атакующие по непонятной причине перенесли огонь на меня, и я повалился на пол. Обзор хуже, конечно, но шансов уцелеть больше. Перед этим увидел, как Аркаша на четвереньках улепетывает из этого кабинета. Видать, не только мне это не понравилось. Стекло окончательно лопнуло, на меня посыпались осколки. Я поменял позицию, дорасстрелял магазины. Куда палил? В Киевскую область, вестимо дело. Изображал сопротивление, короче.
Потом в такой же позе, как и Масюк, пополз по коридору в сторону приемной. Оттуда тоже раздавались короткие очереди, только автоматные. Оказалось, что в окно палил сам Кирпонос. Бил Михаил Петрович из ППД как опытный боец, отсекая по три, четыре выстрела.
– Лови!
Комфронта, увидев меня, кинул мне еще один автомат, подвинулся возле окна. Сам стал снаряжать диск патронами, что россыпью лежали на столе Аркаши.
Я занял место Кирпоноса, начал давить огнем залегших фашистов, попутно пресекая попытки диверсантов взобраться в кузов к пулемету. Если доберутся – нам хана. Положат прямо в приемной.
– «Бранденбург»! – крикнул я Кирпоносу, когда в стрельбе возник коротенький перерыв.
– Скорее всего. – Михаил Петрович бросил мне снаряженный диск, поднял трубку телефона. К моему удивлению, тот работал.
– Протасенко, долго вы там еще телиться собираетесь? Тебе не кажется, что я должен другими вещами заниматься? Да, курсантов тоже в ружье и к штабу. Пусть по переулкам заходят. Да и этих… Что? Громче, не слышу!
Грохот и вправду стоял оглушительный.
Немцы почему-то оказались жутко невежливыми, не дали договорить спокойно. А еще пороховые газы ели глаза.
Вдруг мне в подарок кто-то закинул гранату. Прямо под ноги через разбитое окно влетела «колотушка». Я даже рассмотрел неожиданный сюрприз перед тем, как мозг сработал и я выбросил ее назад. Вовремя, наверное, даже до земли не долетела.
– Михаил, что тут у тебя творится? – В кабинет, сильно пригнувшись, влетел колобком… Хрущев. Нет, понятное дело, совсем не так он спросил. Но мы же договорились без мата, так что одно могу сказать: слова «Михаил» и «что» там присутствовали.
Странное дело, с тех пор как мы с Масюком так славно пошутили над Никитой по поводу самолета, прошло немало времени. Час, не меньше. Почему его тогда на совещании с Тимошенко не было? Я не выдержал и спросил, когда он замолчал вместе с выстрелами:
– А вы как здесь оказались, Никита Сергеевич?
– Машина поломалась, будь она неладна, сколько раз говорил водителю: проверяй, проверяй! – Видать, от близкой опасности на Хрущева напала говорливость, и он прямо сыпал словами. – Я тогда в политотдел, а оттуда к интендантам зашел, узнать, как идет вывоз имущества ЦК.
Хозяйственный какой…
– …А тут стрельба. А у этих деятелей даже никакого оружия не оказалось, сидят там как крысы по углам. Счётами, наверное, сражаться собрались, – нервно хохотнул он. – Но вроде кончилось все… – Он начал подниматься на ноги, и никто из нас даже вякнуть не успел, как Никита уже рухнул на пол, зажимая руками рану на шее.
Хреновое дело. Не хватало только ко всем остальным гостинцам получить похороны члена Военного совета фронта, не говоря уже о первом секретаре и прочем. Помри у нас на руках Хрущев – не отмоемся.
Но вроде как кровь хоть и сочится у Никиты между пальцев, но не особо обильно. Живи, товарищ Хрущев, ты еще должен рассказать, как мы под твоим чутким руководством сражались с врагами.
Я перелез к нему, махнув рукой Кирпоносу, что сделаю все сам. Вряд ли перевязки у Михаила Петровича получается делать так же хорошо, как управляться с ППД. Тем более что стрельба усилилась со стороны ворот. Похоже, там без нас уже разберутся. Наше дело теперь – дождаться конца. Не годится, когда комфронта с членом Военного совета как на передовой отстреливаются. В прошлый раз ничего хорошего из этого не получилось.
– Никита Сергеевич, давайте перевяжу. – Я подготовил индпакет, с трудом оторвал руки Хрущева от его шеи. Хреново выглядит: пуля вошла почти посередине под кадык, вышла где-то под ухом. Хотя кто его знает, что там у него повредилось: чуть повернул голову – и все совсем по-другому.
Ладно, мы тут не хирурги, наше дело – перевязать. При этом надо исхитриться, чтобы, с одной стороны, раненый не задохнулся, а с другой – и кровью не истек. Фигня, не впервой. Скольких я таких перевязывал… Особенно после взрывов мин. Порой конечность висит на одной ниточке, кровь хлещет, думаешь, все, отошел товарищ в мир иной. Ан нет… вытягивали хирурги.
Я пощупал хрипящего Хрущева. Руки-ноги шевелятся, в штаны не наложил, значит, есть надежда, что выкарабкается. Да и лечить его должны не в драной палатке медсанбата под обстрелом, а в госпитале на мягкой койке, а там шансов при прочих равных побольше будет.
В приемной послышался грохот, видать, кто-то дверь открыл и забежал с разгону. Кирпонос, так и не выпускавший из рук автомат, направил ствол на вход. Вроде радость по поводу царившего разгрома выразили по-русски, но кто ж его знает, это даже не перебдеть, а норма жизни на войне – считать опасными все места и направления. Но после того как вбежавший откашлял попавшую в его организм пыль, которой был щедро приправлен воздух после взрыва, прозвучал вполне знакомый, я бы даже сказал, родной голос Масюка:
– Отбой, положили немчуру.
– Зови на помощь, срочно, носилки сюда! – закричал я и заметил весомое облегчение на физиономии Аркаши, когда он сунул голову и увидел, что я перевязываю Хрущева, а не комфронта.
Протопали сапоги по битому стеклу, Масюк призывно закричал кому-то. Закрутилось. Никиту погрузили в машину, повезли. Я поднял с пола брошенный ППД и переложил его на стол, рядом с близнецом, из которого стрелял Кирпонос. Вот кто грустить не даст, так это наш комфронта.
– О чем мечтаем, товарищ старший лейтенант? – поддал он мне бодрости. – Срочно дежурного по штабу ко мне, доложить обстановку. Или мне из утренних газет новости узнавать? Шевелимся, Петя, быстрее!
Я пулей вылетел из кабинета. Кирпонос, как любой начальник, ждать не любит. И чем выше пост, тем меньше терпения. Так что я побежал по управлению, оповещая голосом всех, что дежурный по штабу должен срочно… ну понятно что.
К сожалению, приказ выполнить не удалось. Подполковник Муравин нашелся у входа. Он даже пистолет из кобуры достать не успел, видать, его в первые секунды положили. Грудь ему прошило в трех местах. А рядом с ним лежал особист Чхиквадзе. Вот он как раз, судя по гильзам, пострелял немало. Жаль, из пулемета достали: левая рука держалась возле тела, наверное, на остатках гимнастерки. Вряд ли кто смог бы спасти его, даже находясь рядом. А пистолет он так и продолжал держать. Жаль, хороший мужик был. Мне плохого не сделал, за что ему, конечно, спасибо большое.
Ладно, нет дежурного, есть помощник. Майор Березников как раз натягивал гимнастерку, когда я его нашел.
– Серьезное что? – спросил я, кивая на бинт, торчащий из прорехи на правом рукаве.
– Нет, поцарапало только. – Он застегнул ремень и поправил портупею.
– Муравин… погиб…
Майор кивнул, знал, значит.
– Вы теперь исполняете его обязанности. К командующему, доложить обстановку.
Ладно, каждый должен заниматься своим делом: кто придумывать доклад о том, чего толком не знает, а кто организовать окончательный выезд командующего туда, куда и собирались.

* * *

Тут вскорости выяснилось, что там с Хрущевым. Оказывается, его повезли на аэродром, чтобы запихнуть в «Дуглас» и срочно эвакуировать в Москву. Просто Кирпонос при нас связывался с летунами.
Масюк посмотрел на меня и тихонько спросил:
– А что за самолет? Не нашего ли? – Он кивнул на сидящего за столом комфронта.
– Так других и нет, наверное, – сказал я и решительно отправился в кабинет.
– Что, Петр? – спросил он, почему-то посмотрев на свои руки. Кто его знает, что он там высматривал. Подумал, что не успел помыть после всего? Так генерал наш чистоплюем не был. Удобства любил, но обходиться без них мог спокойно. Думаю, что и переночевать на земле, укрывшись шинелькой, для него не составило бы большого неудобства.
– А вы собираетесь вылетать сегодня? – Хамовато получилось. С какой радости ему передо мной отчет держать, но тут момент образовался… не до политесов, короче.
– На этом самолете… Никита Сергеевич улетит, – просто сказал он, будто мы трамвай пропустить собираемся, чтобы минут десять следующего подождать. – Я пока здесь останусь.
– Вы вещи куда поставили? – спросил я. Сам собирал, чемодан небольшой и вещмешок. Барахла он с собой не таскал никогда.
– Вон, – кивнул он на угол кабинета, – привалило бумагами.
– Аркадий, – крикнул я в приемную. – Иди, скажи, чтобы машину заводили, Михаил Петрович на аэродром выезжает.
– Ты что себе позволяешь? – взвился комфронта, не успел еще Масюк выйти. – Ты кто такой, чтобы мне указывать?
– Улетайте, – сказал я, поднимая упавший стул и садясь на него. – Правда, нельзя вам здесь оставаться. Даже один день – нельзя. Поверьте, Михаил Петрович, я врать не буду.
Рисковал я? Да, конечно. Так сильно я на комфронта первый раз давил. Вот Мессинг, тот рассказывал, что в его деле главное – заставить человека поверить в то, что ему говорят. Тогда все получится. Наверное, я очень желал, чтобы это случилось. Второе Шумейково мне переживать сильно не хотелось.
Кирпонос заколебался: так с ним никто еще не разговаривал. Я усилил:
– Приказ товарища Сталина – эвакуировать штаб! Чего же ждать? – Я развел руками. – Когда окончательно окружат и надо будет прорываться с боем?
Комфронта подумал немного, с минуту, наверное, и все на руки смотрел. Потом встал и спросил:
– Поможешь мне вещи до машины донести?
Прощались мы буднично, по-простому. Михаил Петрович пожал руку и, ничего не сказав, пошел к машине. Аркаша хлопнул меня по плечу и сказал только:
– До встречи, Петя. Не потеряйся.
И все, нырнул на переднее сиденье, «эмка» фыркнула и поехала. Где-то там, в чемоданчике, лежащем в багажнике, лежали мои награды и документы. А я снова остался непонятно кем, без роду и племени. Вернее, стал я опять Петром Григорьевичем Громовым, одна тысяча девятисотого года выпуска, уроженцем города Царицын, имеющего на руках только справку об освобождении из исправительно-трудового лагеря после отбывания трехлетнего срока по статье 165 УК РСФСР (грабеж, совершенный группой лиц). ФИО – это я сам попросил, мне так привычнее. Хоть и привык к Соловьеву уже, можно сказать, сжился даже, а Громовым я подольше был все же.
Освободился я еще в марте сорок первого, но паспорт оформлять не спешил. А сейчас вот случаем попал в Киев, где с дружком своим, Ильязом Ахметшиным, сидел на хате у лепшего кореша Витюхи. Что делали? Бухали, конечно же, ну, гоп-стопом пробавлялись, был грех. Незадача вот только – дом разбомбило вместе с хозяином, вот барахло мое там и пропало, под завалами. Хотите, покажу? И дом разбомбленный, в котором жил Витек, он сидел вместе со мной в Калмыкии. Все честно, никакого вранья.
Бумаги мне оформили на загляденье всем. Все проверяется, никаких проблем. Архив сталинградский сгорел, правда, еще в девятнадцатом, когда врангелевские войска с полгода держали город. Ну, и колония, в которой я сидел, перед самой войной, в мае, была расформирована. Бывает такое, я же тут ни при чем совершенно. Вот и с остальным то же самое: время-то какое, бумажки вообще штука ненадежная.
Сходил я за своими вещичками, их у меня тоже не особо густо и было. Не нажил. Не считая московской квартиры, конечно, но это я от природной скромности про нее не сказал. Переоделся в цивильное, аж не по себе стало, отвык. Сапоги те же оставил, конечно, счастливые, а форму в вещмешок запихнул.
И пошел потихонечку туда, где мне предстояло жить и работать еще хрен знает сколько времени. Недели полторы, не меньше. Запасливый Ильяз натаскал в наше логово кучу всякого добра, которое позволило бы даже пару месяцев спокойно просидеть – тушенку, фляги с водой, мешок сухарей, несколько бутылок водки. Хотя сам и не пил – мусульманин все-таки. Где-то он наткнулся на кучу дореволюционных еще книжек Дюма и прочих приключений, и теперь у нас наверху даже своя библиотека была.
Ну а шикарный морской бинокль мне подарил Тупиков. Даже не знаю, чем вызвана такая доброта? Так-то, конечно, начштаба такой прибор не особо нужен, к карте он и подойти может, чтобы получше рассмотреть. Понятное дело, Василий Иванович подробностей нашей затеи не знал. Просто услышал краем уха в моем докладе слова «наблюдательный пункт» и сразу сказал:
– О, для такого у меня есть отличная вещь. Сейчас принесу.
И правда, через минуту вернулся и притащил здоровенный кожаный футляр. А в нем – цейссовский морской бинокль, семикратный. Красоты неописуемой. Тяжелый, правда, зараза. Я так подозреваю, что Тупикову это добро тоже кто-то подарил, а он не знал, куда такое счастье деть. А нам сгодится.
Вот вроде и пробирался я по закоулкам, и в городе бардак, а патруль – нате, нарисовались, красавчики. И сразу свое любимое: стой там, иди сюда, кто такой, молчать, кого спрашиваю. Но я же запасливый, у меня есть волшебный пропуск, покойным Муравиным подписанный. На одни сутки, но мне больше и не надо. Так что летеха, старший патруля, покрутил документики, позаглядывал с разных сторон, чуть не на зуб пробовал – и отпустил меня.
А у нас рядом с небоскребом поста уже не было. Сняли. Вот так оно и происходит, когда отход: все сразу с места не снимаются, то тут пропадет что-то, то там исчезнет. А где-то до конца остается. И понять, как оно так получается, лучше и не пытаться. Голова меньше болеть будет.
А когда до конца маршрута оставалось уже совсем немного, метров двадцать, наверное, у меня случилась неожиданная встреча. Ну, скорее всего, приятная. Меня порадовала, по крайней мере. Иду я, значит, никого не трогаю, стараюсь думать о хорошем. Вдруг какая-то тень метнулась ко мне из подворотни и прыгнула на грудь. Не успел я подумать даже, что это такое, как неизвестная тварь попыталась лишить меня жизни путем вылизывания лица и удушения запахом псины. Ну, и хвост у собачки вращался с такой скоростью, что я начал ждать неожиданного взлета кормы животины.
Во всем этом мире я знал только одну собаку, которая могла бы так бесцеремонно себя со мной вести. А способов борьбы с этим блохастым гадом я, к сожалению, не знал.
– Пират, – говорю я как можно спокойнее, а то он на радостях меня точно в слюне утопит, – ты откуда здесь взялся?
– Ой, Петр Николаевич, – слышу я из той же подворотни, – а я вас и не признал.
Голос знакомый, это же мой сосед бывший, Миша. Где б ты, думаю, меня признал, если тут темно как… очень сильно, короче. Потому что в тех местах, где, говорят, так же мало света, я не бывал.
– Привет, Миша, – говорю я, продолжая при этом попытки избавиться от тесных объятий пропеллера с лапами. – Ты сам-то как здесь оказался?
– Так я тут харчами разжился, – отвечает любитель поживиться хмельным задарма, – крупа всякая, вареньице. В преддверии так сказать… Оставили добрые люди, а я себе переношу. Мы тут с Пиратом недалеко живем теперь, в подвале на Ливера. Хороший подвал, сухой.
– А из квартиры почему ушел? – Наконец-то я освободился от собачьих поцелуев. Руку в кармане на всякий случай держу. У меня там не кошелек лежит, который я потерять боюсь, а парабеллум. Береженого, как говорится… да уж, времечко такое.
– Так дом наш хороший слишком, – вздохнул мой бывший сосед. – А придут сейчас эти, со свастиками, так выгонят враз. Вот я и подумал, что лучше уж заранее побеспокоиться. Вы только не подумайте, я с немцами бороться буду! – Миша подошел ближе, громко зашептал: – У меня и ружье есть, старенькое, правда, и патронов маловато, но я придумаю что-нибудь! Мы, Петр Николаевич, им еще покажем вдвоем с Пиратом!
Я покивал, но ничего отвечать не стал. Какой из алкоголика боец? Убьет первый же патруль немцев. Но спасти Мишу нереально. Самому бы выжить…
Ну, и разошлись мы, каждый своей дорогой. Адресок подвала я на всякий случай запомнил: мало ли, а вдруг пригодится? Песель, гад такой, всю душу растравил, все норовил вернуться и облобызать на прощание еще разочек.
Пошел я наверх потихонечку. Никого не трогаю, подсвечиваю дорогу фонариком. Потому что мусора на лестнице набросано немало, споткнуться недолго. Сам помогал разбрасывать. Потому что чужие здесь не ходят. И вдруг на восьмом этаже что-то вроде как зашуршало. Я остановился, даже дыхание задержал. Но дальше тишина, никто не шевелится. Крыса, может? Или птичка какая? Кто его знает, надо у Ильяза расспросить, не слышал ли он чего. А то появятся соседи какие-нибудь, шуметь начнут, внимание привлекать. На хрена нам такое надо? Коллектив у нас нелюдимый, гулянок не любит. Достал пистолет, приготовился. Ладно, может, показалось. Постоял я немного и пошел дальше.
У нас я тоже особо не шумел: все равно чужие без шума не пройдут, разве что летать научатся. Так что никакие пароли с отзывами нам не нужны. Но Ахметшин молодец, бдил. Правда, я его по телефону предупредил, что приду скоро. Звонок? Какой такой звонок? Лампочка мигает, тишина гробовая. Но и звукоизоляцией Крестовоздвиженский занимался, не без этого. Даже немного жаль становится, что такое чудо взрывать придется.
Короче, встретились мы с Ильязом, пошептались немножечко. Нет, сначала чин по чину привалили проход, чтобы уж с гарантией сидеть здесь без сюрпризов. Я ему новости рассказал о героической обороне управления фронта, про раненого Никиту и отправленного в полет комфронта. Он мне – что ничего не происходило, никто не совался. И что Эдмон Дантес с аббатом Фариа – прирожденные саперы, раз с помощью ложки и кружки смогли проковырять капитальную стену. Освоил, значит, дореволюционную азбуку мой помощник. Вот поспим маленько, и я тоже начну осваивать. А чем еще заниматься? Ожидание – штука скучная.

* * *

Наши покидали город всю ночь. Только к утру стих шум от проезжающей техники и гомон от проходящих пешком бойцов. Бомбили так, что здание только так вздрагивало. Два раза спускались в подвал, на третий – плюнули, остались наверху.
Утром, как только небо посерело, я первым делом полез обозревать окрестности. Тихо и пусто, аж непривычно. Но через полчасика примерно, когда я уже умылся-побрился, опробовал наш туалетный узел и попил чайку с нехитрым завтраком – бутерброды из черствого хлеба с тушеночкой, – картина окружающего мира сильно изменилась.
Киевляне и гости столицы советской Украины потянулись в магазины. Не за покупками, что вы, дорогие друзья. Не будьте такими наивными. Сегодня у оставшихся в городе короткий период халявы. Да, большинство товаров вывезли и распродали давным-давно. Но наш народ не проведешь. Они как знали, где что осталось. Деловито вскрывали двери и начинали выносить тюки и свертки. Самые прозорливые приехали с тележками и грузили на них свою добычу. Ну, и расползались муравьями по своим норкам. Я их не осуждал, время грядет хреновое, холодное и несытое. Пусть запасаются кто чем сможет.
Вот и Миша, которого я вчера встретил, он что, свои припасы на улице нашел? Да нет же, взломал чью-то квартиру и таскал себе найденные харчи. Не про меня такие заботы. Кто я такой, чтобы судить их? Мое дело другое. И эти люди, потрошащие магазины, к нему отношения не имеют. Так что я вернулся и, пока было светло, обследовал в сто первый раз наше лежбище и лег почитать книжку французского писателя Понсон дю Террайля «Клуб червонных валетов» про похождения Рокамболя.

* * *

Немцы вошли в Киев следующим утром.

Глава 19

Ну как вошли? Пробились. Сначала громыхало в районе Ирпеня и Оболони, потом поднялся густой дым у Жулян. В бинокль, подаренный начштаба, я поразглядывал воздушный бой, что шел над городом. «Ястребки» то и дело ныряли в облака, чья взяла, я так и не понял. По крайней мере, никто не упал, даже не загорелся. Ну и нам легче: не будет мучить совесть насчет выпрыгнувших летчиков.
Мы с Ильязом позавтракали, снова тушенкой, попили чайку с сахарком вприкуску. Потом прогулялись до университета. Грохотало так уже прилично, город вымер. Я, поеживаясь от холодного ветра, в который раз осмотрел брусчатку площади. Сделано было все на совесть – в жизни не догадаешься, что тут лежит огромный фугас из радиомины и авиабомб.
Потом Ильяз показал мне фальшстену в здании универа. Тут было похуже, но тоже все на уровне – окрашенная в цвет стены картонка, замаскированные провода в подвале. Если специально не искать, то ничего заметить невозможно. Я не поленился, спустился, чтобы проверить укрытие Ильяза в каморке уборщика. Там татарин сделал еще одну фальшивую стенку с незаметной дверкой. За ней стоял стол со стулом, пульт управления «Голиафа», телефон. Мы проверили, как он работает – гудок был.
– Что если немцы отключат телефонную сеть? – поинтересовался Ильяз. – Как я узнаю, что надо запускать танкетку?
– Запасная радиостанция у тебя есть? – спросил я.
– Есть.
– А почему ты про нее не подумал? Ставь быстрее, а я тут еще прогуляюсь.
Поднявшись на первый этаж, я прошелся по зданию. Разбросанные бумаги, разбитые в ходе эвакуации притолоки дверей… Даже у статуи Ленина кто-то умудрился отломить кусок мраморной подставки. Что они тут такого тяжелого таскали? Квартальную отчетность парткома вуза?
– Стой, кто идет?!
Прямо из кабинета с табличкой «Ректорат» навстречу мне вырулил ветхий лысый дедок в очках. В руках он держал двустволку, настолько обшарпанную, что можно было подумать, он добыл ее в музее охотничьего оружия. Если такой есть, конечно. Ее стволы и уставились мне в живот.
– Ну-ка… покажь доку менты! Кто таков?
– А ты кто таков? – Хотелось пошутить по поводу возможности выстрелить из такого экземпляра, но я не стал: а вдруг дед захочет проверить и у него получится.
– Я сторож местный. Меня оставили охранять имущество.
– Было бы что сторожить! – сплюнул я. – Все до последней пишущей машинки вывезли.
– А ты, видать, пришел проверить? Вчера тут уже шастали вот такие! Стащить хотел чего?
– Да. Пару бочек знаний, – усмехнулся я, но дразнить охранника больше не стал и показал ему документы.
Дедок улыбнулся, представился.
– Петр Васильевич я. Тебя как звать величать? А то я не рассмотрел.
– Тоже Петр.
– Тезка, значит.
Сторож убрал ружье, стал скручивать самокрутку.
– С табачком-то нынче тяжко. Как думаешь, немцы завезут?
– Да жди! Откроют тебе прямо в центре города универсальный магазин – заходи, отоваривайся.
Тезка засмеялся, потом закашлялся дымом.
– Да ты остряк! Нет, немец – культурная нация, я помню их по семнадцатому году, устраивались на Украине с умом.
Надо же… Второй раз веду эту беседу. Помнится, ювелир в Житомире тоже готовился к приходу «культурной нации», почти теми же словами вещал.
– Покрошат они народу бесчисленно. Сначала евреев, а потом и до славян доберутся, – уверенно произнес я. – Так что сиди дома, в университет не шляйся, нечего тебе тут с ружьем делать. Эти разбираться не будут – стрельнут, и поминай как звали…
– У меня официальный доку мент есть, – Старичок потряс желтой бумажкой. – От самого ректора! Алексей Никитович наказал все сторожить!
– Подотрутся они этой филькиной грамотой. Говорю тебе, сиди дома! Подвал или погреб какой есть?
– Опять бомбить будут?
Не бомбить, а взрывать, но в детали я вдаваться не стал, лишь кивнул.
Подошел Ахметшин, отряхиваясь от паутины. Дед на него зыркнул, но ничего не сказал. Что могли, сделали. Может, и дойдет до него, что с немцами шутки лучше даже не пробовать устраивать.
Мы вышли на улицу и остановились на крыльце. Ильяз продолжал попытки избавиться от мусора.
– Ладно, пойдем, прогуляемся, надо встретиться с одним человеком, – сказал я и спустился со ступенек.
– А бочему вчера не бошли? – Мой помощник засеменил рядом со мной, пытаясь подстроиться под мой шаг.
– Так вчера там и встречаться было не с кем, – объяснил я. – Может, и сейчас еще нет никого. Так что не бухти, успеешь еще належаться. Да и идти не особо далеко.
Хоть и не короткими, но все же перебежками, мы добрались до нужного места за каких-то минут сорок, не больше. Хоть и рвануло сравнительно недалеко только однажды, но рисковать все же не хотелось.
Явочная квартира была в обычном старом четырехэтажном доме. Вроде и от центра недалеко, но район какой-то глухой. Здание особо от налетов не пострадало: в парочке окон стекол не хватало, и они были прикрыты драной фанерой, а так терпимо. А с другой стороны, вид с фасада был пошарпанный, так что вряд ли немецкие квартирьеры обратят на него внимание в первую очередь. Самое то для явки.
Мы поднялись на третий этаж и остановились перед старенькой дверью, на которую была привинчена маленькая деревянная табличка с полуосыпавшейся надписью «Е. М. Линкевич». Звонка не было, и я постучал. Никакого условного знака: все эти «пять раз длинными и восемь короткими» хороши для кино, а в жизни бдительные соседи быстро обратят внимание на все эти шаманские танцы с бубнами. Чем проще, тем лучше.
Открыл нам высокий сутуловатый мужчина в возрасте сильно за полтинник, опирающийся на тросточку. Глянешь на лицо – типичный польский пан, с орлиным профилем и волевым взглядом. Он посмотрел на меня в приоткрытую дверь (цепочку не снял, осторожный) и неожиданно высоким голосом спросил:
– Вам кого?
– Я от Ираиды Матвеевны, насчет лука, – произнес я дурацкую фразу пароля.
– Лук кончился, – ответил он, – но осталось немного чеснока.
Нет, вот скажите, кто хоть придумывает все эти пароли про славянский шкаф? А ну попроси кто-нибудь этого Линкевича предъявить обещанный чеснок, а у него ни зубчика? Или спроси адрес пославшей? Нет, друзья, все эти подпольные побегушки не для меня. Не на того учился.
Хозяин цепочку снял и нас впустил. Буркнул: «Разуваться не надо» – и прошаркал дальше. Ну, мы за ним, не торчать же на пороге. Руку из кармана я не доставал, парабеллум с предохранителя снял еще на лестнице. Надо будет избавляться от этой привычки, а то с немцами и объяснить не успеешь, откуда трофей: гестапо, формальный допрос, и как особая честь – возможность самому выкопать могилку.
Прошли мимо комнаты, где я заметил сидящую на стуле яркую блондиночку в сереньком платье. Она вкручивала запалы в гранаты.
– Не подорвешь нас? – Я тормознул, Ильяз толкнул меня в спину.
– Уж будь уверен… – обожгла меня взглядом женщина. Посмотрела, будто живого тигра в зоопарке без клетки встретила. Красивая, лет двадцать пять – двадцать семь, с аппетитными выпуклостями. Губы подведены, глазки тоже тушью обработаны. На губе справа такая родинка – «мама, я женюсь». Во времена Екатерины аристократки любили такие мушки на лице рисовать. Но эта нет, оригинальная.
– Я Соловей… – придумал себе кличку. – А ты?
– А я «Проходите мимо, товарищ»… – Блондинка нахмурилась, приоткрыла газету на столе. Там лежал ТТ. Весело тут.
Я пожал плечами, потопал дальше.
За столом на кухне сидел тип, который наверняка был по недоверчивости круче меня. Свой пистолет он держал на виду, а Линкевич, внезапно избавившийся от хромоты, стоял наготове с другим. Сидящего я видел на фото, Кудря его фамилия. Признал сразу, поэтому поздоровался, как и положено вежливым людям, пришедшим в гости:
– Здравствуйте, Иван Данилович. Я Петр.
На отчество он, конечно, не тянул, молод еще, наверняка и тридцати нет. Было в нем что-то такое вертлявое. То ли волосы волнистые, то ли брови домиком. Или странноватая полуусмешка тонких губ. Или взгляд какой-то наивный. Ну не знаю. Но вот трояк до зарплаты я бы ему не дал, почему-то у меня сложилось такое впечатление. Наверняка обманчивое. Говорили мне о нем как о парне грамотном и надежном. Так что выражение лица, скорее всего, было только способом маскировки.
– Здравствуйте. Максим. Называйте меня только так, – ответил он.
Голос у этого парня был мягкий, певучий. Небось, с Полтавщины откуда-то родом. Вот как заговорил он, так и выражение лица сразу поменялось, стало сосредоточенным. Артист, да и только.
Я, не дожидаясь приглашения, пододвинул к столу крепкий еще с виду табурет и сел напротив этого Максима.
– Поговорить надо, – сказал я, щелкнув в кармане предохранителем, и после этого спокойно положил руки на стол.
Собеседник намек понял, тоже свой пистолет со стола убрал. Сзади прошаркал в другую комнату хозяин квартиры, а за ним протопал Ильяз.
Хорошо поговорили. Продуктивно, как говорят начальники. Кудря коротенько рассказал о своих планах. Видать, такие ценные указания ему дали. Так как меня интересовал Крещатик, то по нему он и доложился. Единственное, я ему посоветовал проводить взрывы во всяких конторах не тогда, когда там будут местные. А то потом те же фашисты начнут рассказывать о кровавых преступлениях большевиков, уничтожающих мирное население. Подумав, он согласился.
Рассказал товарищ Максим еще и о том, что в разных районах создаются подпольные райкомы, дал мне парочку адресов. На всякий случай я запомнил, хоть и без особой охоты. Мне эти товарищи Михаил и Трегуб не очень нужны, у них на копейку возьмешь, на рубль отдашь. Но пусть будет, мало ли что…
А под конец разговора он меня смог удивить. Он сказал, что сюда ходить не стоит, тут радиоточка, нечего внимание привлекать.
– Так давайте адресок, мне без разницы, где связь держать, – говорю я. – А про эту квартиру, считайте, забыл.
– Небоскреб Гинзбурга знаете? Он выселен, там никто не живет.
Наверное, что-то в моем взгляде показалось ему странным, и он тут же как-то подобрался весь, что ли. И я тоже вспомнил слухи, что какие-то подпольщики натаскали в какой-то большой дом взрывчатки – и случилось неизбежное. Так вот они подпольщики, вот дом, наверняка и безголовых исполнителей с горящими глазами у товарища Максима тоже найдется немало.
– Восьмой этаж? – сразу в лоб спросил я. К чему хороводы водить?
– Да… – Похоже, я его обескуражил, вон как смотрит.
– Значит, не ослышался я. Все дело в том, товарищ Максим, что у нас там оборудован наблюдательный пункт, – смотрю, а он все кивает только, – и нам, как бы так сказать помягче… ваши склады там пока не нужны. А после того, как мы свое дело сделаем, тогда и заселяйтесь, не жалко.
– И какое… ваше дело? – вроде пришел в себя подпольщик.
– Узнаете, не беспокойтесь, – улыбнулся я. – Мимо вас точно не пройдет.

Интерлюдия 2

Как выехала штабная колонна из Киева, так и посыпались неприятности. Чуть не через двадцать километров от городской черты началось. То машина сломается, то радисты смотрят на свои железные ящики как баран на новые ворота и не могут сказать, почему связи нет. Кто-то сломал руку. Передовое охранение свернуло не туда. Мелкие комбатовские радости, от которых Тупиков давно отвык, навалились. Мыслимое ли дело: у него в отряде полковников больше, чем сержантов. Пять сотен командиров в одну кучу собраны. Ну, и к ним три броневика, четыре «сорокапятки» и опять же четыре станковых пулемета.
Первый день прошли почти по плану. Василий Иванович про бумаги и овраги даже про себя уже давно не шутил. Хотя считал справедливой чью-то ругань на учениях, что с таким бестолковым воинством и воевать не надо – сами себя разобьют, лишь бы не мешал никто. Вот у него такого добра набралось много. Штабной работе все обучены, справляются. Да по-другому в штабе фронта и немыслимо. А вот на марше – совсем другое дело. Позабывали уже как ненужное. Ладно, способ привести в чувство даже гражданских известен. И на военных он тоже действует хорошо.
Пришлось Тупикову на вечернем построении рассказать подчиненным о необходимости правильного несения службы. Впечатлились отцы-командиры: наверное, от внешне интеллигентного и обычно тихого начштаба такого не ждали. Ну и хорошо, значит, лучше дойдет.
А вот на второй день с утра началось.
Во-первых, утром разведка донесла, что дорога на Пирятин перерезана немцами. Силы их выяснить не удалось, но точно не меньше батальона. И четыре танка впридачу. Пришлось выдвигаться по резервной дороге, на Куреньки.
Во-вторых, за ночь разогнало облака, и такая комфортная сплошная низкая облачность уже не охраняла их сверху. И ближе к полудню над ними пролетел разведчик, а чтобы им это не показалось случайной встречей, «рама» вернулась и пролетела прямо над колонной.
Пришлось быстренько организовывать дневку в рощице. С такими силами на марше – все равно что голому идти. Любое нападение, что с воздуха, что с земли, будет равно смерти. Как стемнело, двинулись дальше.
К утру дошли до какой-то балки с рощицей по краям. Там и засели, собираясь переждать день. Как на беду, опять пролетела «рама». Хоть и один раз, но все равно было неприятно. А ко всему этому – будто не хватало бед – посланная в ближайшую деревню разведка вернулась с неутешительными новостями: там стояли немцы. И сначала их было немного, до роты, но потом еще рота приехала на грузовиках, а с востока двигаются танки.
Надежда остаться незамеченными таяла. Похоже, все эти силы собрались по их души. Тут подошел подполковник Глебов, начальник оперативного отдела.
– Оборону заняли, Василий Иванович, по восточному и южному склону. Не знаю, сколько продержимся, но сдаваться никто не собирается.
– Вот и я не знаю, Иван Семенович, – ответил Тупиков. – Но мы же люди военные, так что давай выполним наш долг до конца.
Высокопарных слов он не любил, оставляя это дело комиссарам. Это их работа, не его. Но сейчас, за считаные минуты до атаки, не было в них ни казенщины, ни тяжкой бравурности газетных передовиц. Долг – вон на востоке, выдвигается тремя танками.
Но три – это только начало. Сначала их число доросло до девяти, а потом и до тринадцати. Большей частью Т-2, но и пять «троек» тоже нарисовались. Вся эта куча обросла тучками пехотинцев и двинулась на овраг. Поначалу нашим повезло, и первыми же выстрелами из «сорокапяток» остановили два танка. И все, на этом успехи кончились. Немцы продвигались, постреливая. Появились первые раненые и убитые. Сколько их было, Тупиков не думал. Потом, все потом, после боя… Если оно будет, это «после».
Вот одну пушку разменяли еще на два Т-2. Вроде и хороший размен, но когда твоя артиллерия уполовинена на треть, то нет. А всего через полчаса боя не осталось ни броневиков, ни пушек. Разбили все. Хотя и немцам досталось. Шесть танков застыли на поле, да и пехоты между ними накрошили порядком. В итоге фашисты откатились примерно на километр и встали в поле, прикрывшись танками.
Василий Иванович стал принимать доклады о потерях. Обстановку он и так видел, и бинокля не надо. Хреновые были дела, чуть не каждый пятый числился в убитых или тяжелораненых. Тех, кто хотя бы оружие в руках держать мог, не то что передвигаться, за потери не считали.
– Товарищ генерал-майор, надо атаковать! – Это Рыков подбежал, дивизионный комиссар. – У них же ни горючего, ни боеприпасов не осталось! Сейчас прорвемся – и дорога открыта! Чего ждать, Василий Иванович? Налета? Так у них быстро с этим.
Тупиков посмотрел в бинокль на скопившихся немцев. И правда, ведь они тоже в атаке поистратились, а подмогу им не подвозили.
– Передайте Глебову, чтобы атаковали, – скрепя сердце, сказал он комиссару.
Тот умчался, иногда срываясь на бегу на крутых склонах оврага.
В атаку поднялись все, кто мог. Странно было видеть майоров и подполковников бок о бок с рядовыми красноармейцами. Они и пошли, без киношных воплей, молча, пригнувшись. Понятное дело, незамеченными их действия не остались. Немцы быстро организовали оборону, и оказалось, что с боеприпасами у них все же намного лучше, чем того хотелось. Потому и до штыковой дело не дошло, продвинулись от силы метров на четыреста, а потом пришлось и отход командовать.
Вот тут и прилетел этот шальной снаряд, когда Василий Иванович встал, чтобы получше посмотреть, как идет бой. Он рванул чуть в стороне, как всегда внезапно, и Тупиков тут же рухнул, подкошенный осколком, стукнувшим его по голени. «Даже свиста не услышал», – успел подумать он перед тем, как его накрыла волна боли.
Вокруг засуетились, кто-то, наверное, Бурмистенко, позвал медиков. Пока прибежал фельдшер, кто-то успел разрезать и стащить сапог. Впрочем, во время перевязки все уже вроде как начало устаканиваться. Если сначала было очень плохо, то к моменту, когда медик достал из чемоданчика ампулу со шприцем, стало просто плохо. Терпимо, короче.
– Ты что мне колоть собрался? – спросил Василий Иванович у медика, стараясь не стонать.
– Морфий, товарищ ге…
– Ты чем думаешь? Как я командовать буду с дурной головой? Иди, на бойцов раненых потратишь.
Через какой-то час немцы опять навели шороху. Подтащили минометы, подъехали еще танки. Ну, и артиллерия дала прочухаться, как без этого. От таких сюрпризов Тупиков о ноге и думать перестал. Все начали отходить в глубину оврага. А фашисты за ними и не полезли. Видать, последнее притащили и боялись, что этот натиск может оказаться для них проигрышным.
Так и простояли до вечера, когда казалось, что на сегодня уже все, отложат атаки до завтра. Но то ли там, на месте, был кто-то упрямее остальных, то ли сверху приказали закончить одним днем, но уже почти в сумерках пришлось отражать еще одну атаку. Вяленькую, будто уставшие за день солдаты неприятеля не очень-то и стремились к победе, а просто отбывали номер.
Тупиков слышал, лежа на нарубленном для него лапнике, как фашисты откатываются назад. Слабость была такая, что и голову поднять не смог. Вдруг что-то ударило в грудь, да так больно, что враз перехватило дыхание и потемнело в глазах. Кто-то рядом крикнул: «Командующего ранило!»
И перед тем как скатиться в черноту, начальник штаба Юго-Западного фронта успел подумать: «Чего кричат? Ведь командующий – я».

* * *

К вечеру стрельба и взрывы с запада утихли, и вскоре потянулись первые немцы. Сначала разведгруппы, рыскающие по улицам, как мыши, потом передовое охранение, ну и за ними основные силы. Они перли без остановки всю ночь, деловито гудя моторами и время от времени стреляя куда-то.
И утром движение не прекратилось: будто где-то вытащили пробку – и теперь вся эта масса в серо-зеленой форме пыталась заполнить собой все доступное пространство.
Мне на это дело смотреть надоело быстро. Одно и то же тысячу раз подряд. Зачем мне такое счастье? Один хрен, ни сегодня, ни завтра подпольщики не выступят. Вот и нам надо ждать, ждать и еще раз ждать, как учил нас великий… Кто там из великих говорил о пользе ожидания? Не знаю, но наверняка в тридцать пятом томе сочинений кого-нибудь такие слова есть. Или в двадцать четвертом.
Любопытные киевляне, впрочем, стояли на тротуарах и тоже смотрели. Не густо, но было. Вот машина остановилась, вылез офицер и спросил что-то. Тут же выпрыгнул на дорогу шестой номер червонной масти, начал кланяться, показывать. Ну, такие всегда найдутся, им все равно, чей зад целовать. Наверное, надеется на теплое местечко, пойдет в управу служить. А потом, когда эти с собой не возьмут, а наши вернутся, будет на суде рассказывать, что он оккупантам служил только для того, чтобы простым людям помогать. Тьфу на них, на дух такой народ не переношу. На зоне такая гниль сразу к параше попадает и в стукачи записывается добровольно.
Вот Ильяза хлебом не корми, дай на фашистов посмотреть. Он и разглядывает их в бинокль, что-то бормоча себе под нос. Понятное дело, до этого противника он только на рисунках в газете «Красная звезда» видел, где их изображали ужасными животными со скрюченными харями и метровыми когтями. А тут оказалось, что с когтями у них напряг и рожи от наших не очень отличаются. Особенно на таком расстоянии. Снимешь с него форму, и окажется, что и вовсе отличий нет. Только в голове. Вот там говна намешано по самую маковку. Как же, высшая раса, арийцы, вперед за вождем нации, брать жизненное пространство.
А Ильяз пусть посмотрит, проникнется. Заодно и поймет, что они, так же как и мы, устают, натирают ноги при ходьбе и мучаются от жажды и поноса. Легче лупить будет. И к местному населению, опять же, с осторожностью относиться.
Я ему, конечно, рассказал про охочих до чужого добра крестьян, которые меня чуть не ухайдокали за пару ношеных сапог, но видел, что не дошло тогда до него. Война, она такая, человека сразу показывает таким, какой он есть. Вот одни, как крысы, домой добро тянут, ничем не гнушаются. А другие раненых и евреев по подвалам и чердакам всю войну прячут, хоть и знают, что за такое будет.
Эх, что-то меня на мудрствования потянуло. От безделья, наверное. Значит что? Поспать надо, Петя! Во сне все тревоги проходят, и голова очищается.

* * *

Первый взрыв случился на третий день после начала оккупации. Жахнул кинотеатр на углу Крещатика. Мощно, аж уши заложило. Судя по истерично забегавшим немцам и куче машин, устремившихся к месту события, в это время там не кинофильм «Свинарка и пастух» для жителей города демонстрировали.
Следующий взрыв прогремел со стороны лавры. Там сама собой просилась точка ПВО, вот ее, наверное, и приголубили.
Потом опять на Прорезной, и еще дважды там же. Вместе с взрывами занялись и пожары. Смачно дымило. Хорошо, хоть ветер не в нашу сторону дул, а то впору было бы противогазы надевать. Которых у нас нет.
Следующим вроде почтамт громыхнул в тот же день. Скажете, что мало? Дорогие друзья, просто вас там не было. Поверьте, на тот день немчикам радости хватило. Весь центр перекрыли, пыль столбом вперемешку с дымом, трупы грузовиками вывозят.
На следующий день четная сторона Крещатика преподнесла немцам еще больше сюрпризов. Взорвались чуть не с десяток зданий, и почти везде начались пожары. Так что я дал команду младшему по званию задраиться, а то так недолго себя и кашлем демаскировать.
Не знаю насчет хваленого немецкого порядка, может, он где-то и есть, но в центре Киева все напоминало развороченный муравейник. Труповозки врезались в пожарные машины, кто-то стрелял, где-то что-то взрывалось, но уже по мелочи. В итоге пожары обычным способом они потушить не смогли. И решили взорвать остальные здания, чтобы не сгорел весь город. Это веселье у них еще неделю продолжалось.
Жаль, у нас не было кинокамеры. Отличное кино получилось бы.
Празднование по поводу захвата украинской столицы в итоге отодвинулось почти на две недели. Пока все потушили, потом разгребли завалы и привели в божеский вид остатки Крещатика – это ж сколько сил и времени потратить надо.

* * *

Трибуны на площади возле университета начали возводить пятнадцатого октября. Мне был виден только кусочек, а так тянет обозреть все! Хоть иди и смотри. Ага, сходи и не вернись. Ничего, потерпим, немного осталось.

Глава 20

Начался ли в этой истории Бабий Яр? Я не знал. Боясь подставиться, рисковать не стали и спрятались у себя на верхотуре. Там и сидели, не то что на улицу, даже за пределы убежища не вылезая. Так что перед нами был изученный до мельчайших подробностей городской пейзаж: площадь Калинина, кусок Крещатика, улицы 25-го Октября, Карла Маркса, Маяковского… Вот и все, пожалуй. Остальное – за крышами.
Так что если немцы что и объявляли, то нам это было неизвестно. Понятно, что после взрывов надо срочно назначить виноватых, предъявить начальству результаты. Но евреи город покинули почти все. Некоторые, правда, без пендаля с места трогаться не хотели и надеялись неизвестно на что. Таким ускорение придавали специальные люди. Цыгане, которых фашисты «любили» как бы не больше всех остальных унтерменшей вместе взятых, оказались намного умнее. Эти сказок про «культурную нацию» не слушали и рассосались еще летом. По крайней мере, я их не видел в Киеве.
Значит, соберут бывших совслужащих, пленных командиров, еще кого-то. Но на это ведь сколько времени уйдет? Это не евреи, которых даже собирать особо не надо: сами придут и в кучу соберутся. Так что вряд ли, нет того масштаба.
Это я сам себя успокаивал, если что. Кормил надеждой. С Ильязом я своими сомнениями не делился. Зачем еще и его напрягать? Да и как ему объяснить свои знания об этом кошмаре? Так что пусть лучше книжки читает, за окрестностями следит. А потом и выясним все.
Вдруг со стороны Карла Маркса раздались выстрелы. Я выглянул: интересно же, кто нам тут веселье устроил. К дому пытался добраться кто-то мужского пола, постреливая на бегу. Вот бы узнать, это он от избытка чувств или у него патронов до хрена?
Долбодятлы! Другого слова нет. Подпольщики не только не убрали из небоскреба свой склад, а еще и навели на него немцев. Кудря! Увижу гада – порву тыл на британский флаг!
Я до боли впился глазами в окуляры бинокля. Молодой паренек, выписывая круги, мчался к дому Гинзбурга. За ним, лениво постреливая, бежали трое немцев. Судя по обычной форме, из патруля. Подпольщик палил из пистолета, но в молоко. Сколько раз он уже выстрелил? Семь? Или восемь? Наверное, у этого деятеля не один пистолет. Не с товарищем же маузером двадцатизарядным он по Киеву гулял? Еще и скособоченный: похоже, его зацепили. Дурак с Карла Маркса свернул прямо к зданию, вбежал во второй подъезд.
Немцы, не будь идиотами, внутрь не полезли – залегли рядом, один из солдат помчался за подмогой. Вскоре подъехал бронетранспортер «ганомаг», из него направили пулемет на окна. Фашист в форме СС прокричал в жестяной рупор, коверкая слова:
– Партизанен, сдавайтесь! Вы оружены.
«Оруженный» подпольщик уже в два ствола ответил огнем из окон. Раздался звон битого стекла, немцы спрятались за бронетранспортер. МГ «ганомага» ответил мощной очередью. Она прошлась по всему фасаду. Окон наверняка с полсотни штук разбили, и так от сквозняков спасу нет, теперь еще лишних дырок наделают. И тут добавились выстрелы из окна на восьмом этаже. Чтоб вы обосрались, когда воды рядом не будет! Осталось только плакат на стене дома повесить: «Срочно обыщите! Здесь много подпольщиков!»
– Что броисходит? – С раскладушки подорвался Ильяз, бросил книжку, схватил автомат.
– Броисходит то, что ты ныряешь в воздушную шахту и мчишься прятаться в университете. Наш НП могут обнаружить, хоть кто-то должен будет взорвать фашистский митинг.
– Будет митинг? Но как я узнаю, что он начался?!
– По музыке! Как начнут играть громко марши – двигаешь «Голиафа». Запомнил?
– Да!
Ильяз отодвинул дверцу воздушной шахты, скользнул по канату вниз. Я же продолжил наблюдать за боем.
За татарина не беспокоился: подвалы небоскреба шли далеко на юг, парень легко выйдет из оцепления.
Немцы тем временем подавили огонь смелого, но глупого подпольщика, штурмовая группа ворвалась в подъезд. Уж лучше застрелиться, хоть мучиться не будешь.
Я, разогнув усики гранаты, приоткрыл фальш дверку. Прислушался. Так и есть, не залетный это крендель, прет по лестнице вверх, непонятно на что надеясь. Шапки-невидимки с ковром-самолетом в арсенале подпольного обкома наверняка нет. А явку провалили.
Нагнали подпольщика этаже на седьмом, наверное, когда у него патроны кончились. Немного до своих не добежал. Я даже вышел на лестницу послушать. И понял, что помочь ему не смогу никак: немцев, судя по голосам, с десяток. Это тех, кто вверху. А сколько их внизу, готовых на помощь подбежать?
Штурмующих, судя по голосам, намного больше дюжины. Пока одни вязали парня на лестнице, остальные от всей души поливали свинцом дверь явочной квартиры. А вот и граната бахнула. Да уж, если внутри не всех побило, то оглушило знатно, теперь им не стрельбы.
А тут еще одна граната саданула, уже на лестнице. Судя по немецкому мату, скорее всего, немцы нашего повязали и начали пинать, не обыскав толком. А он, наверное, на себе где-то гранату спрятал, понимая, что это конец. Вот она и сработала, когда ее время наступило.
Сколько он там потянул за собой немцев – не знаю. Потому что машины приезжали и уезжали, привозили и увозили. А из квартиры выволокли двоих живых. Это я видел. Оглушенные, побитые. Мужчина и женщина. Пожалуй, подробнее про них вряд ли кто мог сказать в тот миг, даже цвет волос и то без уверенности, настолько они были перепачканы в пыли и крови. Но нет, не блондинка с родинкой. Вернувшись обратно, я поразглядывал парочку в бинокль. Нет, другая женщина, постарше.
Жаль их, конечно. До слез прямо. И сделать ничего нельзя.
Потом начался большой шмон в подъезде. Я взмолился всем богам, чтобы не было собачек. Эти наш схрон мигом найдут. Боги прислушались. Немчики обыскивали без песелей, хотя, с другой стороны, что бы они там унюхали в клубах пыли с пороховыми газами.
Конечно же, все силы были направлены на квартиру, но по этажам тоже плотно прошлись. И ко мне поднимались, только кто-то из них сильно ударился, когда попытался пролезть сквозь кучу строительного мусора. На том и успокоились. Часа через три разошлись, наверное.
Я выждал еще часочек для верности и позвонил Ахметшину. Вот такие чудеса: все вокруг взрывается, половина центра в руинах, а наша телефонная линия, сделанная на соплях, почему-то работает.
На том конце подняли трубку, и я кашлянул в микрофон дважды. Отбой, значит. И, ничего не сказав, повесил трубку.

* * *

А еще у меня вышел нежданчик. Уж не знаю, приятный ли. Когда я залез снова в наш схрон, то в сердцах стукнул кулаком по несущей стене. Очень уж глупая смерть у меня на глазах случилась. Бессмысленная. От стука сдвинулся брус, оставленный кем-то у стены, он проехал, падая, торчащим из него гвоздем по обоям под самым потолком, и оборванный клок бумаги повис, обнажив пустоту в стене. Деревяшку я с трудом, но поймал.
Дождался, пока все стихнет, и полез наверх. В небольшой нише, сантиметров пятнадцать в глубину и чуть больше по ширине и высоте, на боку лежала деревянная коробка с сильно поблекшей надписью про кубинский табачок. Сигарная, значит. Ящичек я вытащил, тяжелый. Видать, внутри вовсе не то, что сначала было.
Ладно, пока товарищ Ахметшин добирается назад по закоулкам, изо всех сил избегая встреч с немецкими патрулями, посмотрим, что тут прятали в столь неудобном месте. Сверху письмо в конверте, заклеенное. Это в сторону, потом почитаем. Деньги бумажные, царские, три пачки. Это, конечно, интересно, но абсолютно бесполезно. Потому что нет на земле места, где за них хоть горсточку снега зимой купить получится.
А дальше уже интереснее. Две колбаски в вощеной бумаге, сантиметров по десять длиной и диаметром пальца полтора. И весят граммов по четыреста каждая. Угадаю, что это такое? Как думал, так и оказалось. Николаевские червонцы. Знакомые кругляши, я потер один в руках и взвесил. Золото.
В одной бумажке сорок шесть, в другой – ровно полсотни. Хороший прибыток. Дальше у нас шкатулочка лаковая, с птицей-тройкой, мчащейся по заснеженной дороге, и сидящей в санях счастливой парочкой в обнимку. Тоже тяжелая, граммов на пятьсот, наверное. И в ней, как в той песне, кольцы и браслеты. А также цепочки и серьги. С каменьями разноцветными и без них. Я в этом понимаю приблизительно как в полетах на аэропланах: знать, что такое есть, знаю, а как это делается – не расскажу.
Вот эти вот серьги с крупными синими камнями, они дороже кольца с зеленым камнем? Или наоборот? И то, и другое красивое, это я понимаю, но не более того. Подсчет богатств показал наличие восьми цепочек разной толщины, двенадцати пар серег, двадцати четырех колец и девяти браслетов. Все добро, как пишут в милицейских протоколах, желтого металлу.
Ладно, почитаем письмо, может, там есть про то, что это такое и с какой радости лежало столько лет в неудобном месте. Не повезло. Французским языком не владею ни разу. Одно могу сказать: писавший обладал исключительно красивым каллиграфическим почерком. И звался, судя по подписи, Александром Оболенским. Что-то знакомое, не припомню уже. Вроде были такие князья при старом режиме. Или еще какие дворяне. Неужели тут проживал некто с голубой кровью?
Я вчитался еще раз в письмо. Засмотреться можно, какие буквы гладкие да ровные. Сразу видно: образованный человек писал, аккуратный и усидчивый. Не то что некоторые старшие лейтенанты, которые изображают на бумаге путь пьяного червяка и называют это письмом.
И что с этим делать? А кто ж его знает. Ничего пока. Я закрыл тайник: не по карманам же рассовывать. Не до изделий из желтого металла пока и тем паче не до писем на иностранных языках. Всему, как говорится, свое время.
Тут послышалось кряхтение пополам с бормотанием. Это вернулся товарищ лейтенант Ахметшин.
– Кажись, все?
– Ага. Похватали подпольщиков, а одного и вовсе убили… – Я тяжело вздохнул. – Дурак дураком. Надо было ему к Днепру уходить. Там бы в зарослях сховался.
– Водой не уйти, немцы катера бы бустили.
– А может быть, и не ушел бы, – задумался я. – Ранен он был.
– Ценное боди что было у них. Надо бы сходить, босмотреть…
– Не дури! Там немцы все выгребли! И чего тебе еще надо, кроме того, что у нас есть?
Я пригляделся к петлицам на гимнастерке Ахметшина, лежавшей на его вещах сверху.
– Так… получил уже лейтенанта?
Приказ о присвоении я сам в строевую часть относил: все-таки сам товарищ Сталин отметил татарина. Кирпонос подмахнул не глядя, Тупиков позвонил для быстроты.
– Ага, еще на той неделе.
– А обмывать? А то следующего кубика не будет.
Татарин быстро достал флягу с водкой.
– Ну, сначала за помин товарищей. – Я налил в крышечку сколько там туда влезло, махнул. Плеснул Ильязу.
– Ты пьешь?
– Так-то по исламу нельзя. – Татарин почесал в затылке, потом взял, выпил. – Жалко товарищей. Ну и за кубик.

* * *

Утром шмонать подъезд продолжили, но уже без огонька. Так, для порядку. Немцы тоже люди и рыть землю понапрасну не любят. Сказали предшественники, что тут пролезть невозможно, они и поверили. Полаялись немножко, да и ушли. А мы в этот момент сидели тихо как мышки. Даже не пукнули ни разу.
А как остались мы одни, так и продолжили наблюдение за окрестностями. Вернее, за одним кусочком, который нас интересовал больше всего. Шороху там навели немало. Судя по сновавшим во все стороны начальникам и передвигающимся с повышенной скоростью подчиненным, наше выступление приближалось. Может, даже и завтра.
Рокамболь этот, дорогие друзья, ерунда полнейшая. Ответственно заявляю. Писатель этот французский, Понсон, врет как сивый мерин. Этот даже похлеще своего собрата Саши Дюмы. У того тоже бравые парни по трое суток напролет скачут по дорогам за какими-то подвесками, и при этом у них жопа не стирается до самой шеи, а в спальнях у девок такая темень, что они за всю ночь не могут толком понять, с кем время проводят. Этот д’Артаньян только пыхтел на ней, выходит, а леди Винтер даже теплого слова не запросила? Сказочники, одно слово. Начитался я их по самую маковку. Даже притомился. Фантастика, и только.
Хотя вот про Шерлока интереснее было. Не приведи господь, конечно, такого соседа, который сначала до бровей марафетом накачается, а потом скрипку пилит и по стенам в комнате стреляет. Один рикошет – и поминай как звали. И на ремонте разориться можно.
Жаль, так и не узнал я, до конца его в этом водопаде притопили, или он, как Рокамболь, вынырнул на поверхность и жадно вдохнул воздух? Ничего, выберусь отсюда, узнаю, что к чему.

* * *

На следующий день и дурак бы догадался: грядет грандиозный шухер. По Крещатику маршировали и сбивались в кучи бравые зольдатен, начищенные и выглаженные. Пригнали штатских. Нашли каких-то украинцев в вышиванках. На улице холод, ветер воет. Стоят, ежатся, цветочки в руках держат.
Громкоговорители на площади около университета наяривали марши так мощно, что у меня аж челюсти сводило. А я потихонечку, не спеша, разложил манатки, которые скоро понадобятся. А именно – привел в боевое состояние свою половину от фугаса. Ту, которая скажет спрятанной под землей взрывчатке, что пора.
Ильяз еще по темноте пошел на свой пост в универ. Надеюсь, пробрался, не поймали его. Да шучу я, шучу. На месте он, отзвонился. Все в порядке, замер на посту в готовности.
И вот в без-чего-то-там полдень началось. Военные зашевелились, марши умолкли. На какое-то мгновение наступила тишина, такая гулкая, что, казалось, вот-вот и лопнет. Гавкнул громкоговоритель, размножившись эхом от повторов. Что-то там заливал брехун у микрофона про грандиозные победы великой Германии, вождя нации и грядущий тысячелетний рейх. Слушать это не обязательно, а то может стошнить.
Наконец-то минут через десять я услышал то, чего так долго ждал. Матюгальник пролаял: «Рейхсминистр гав-гав, рейхскомиссар гав-гав, рейхсфюрер СС гав-гав Генрих Гиммлер!» Мне даже показалось, что на трибуне блеснули очочки этой твари. Над площадью полетело «хайль», потом повторилось, и я подумал: а почему не сейчас?
Говорят, в такие вот моменты время замедляется, и люди помнят мельчайшие подробности происшедшего. Ни хрена подобного.
Нажал на кнопку. В первую секунду ничего не произошло. И во вторую тоже. Или это мне кажется? Точно, нервничаю. Потому что услышал наконец-то гул, перешедший в треск, который, в свою очередь, превратился в огромный бабах, тут же повторившийся. Огненный шар взметнулся над площадью, аж по глазам вспышкой резануло. Полетели вверх камни брусчатки, тела… И все скрылось за поднявшейся пылью.
Я взял телефон, набрал Ильяза. Взял трубку, бдит, значит, наготове. Кашлянул четыре раза. И отбой сразу, нечего время тянуть. Теперь ждем. Смотреть не на что: дым и пыль полностью скрыли площадь перед университетом.
Немчики спохватились, начали стрелять. Куда? Известно куда, во все стороны. На других улицах забегали мышиные мундиры, почему-то включили ревун воздушной тревоги. Поди думают, что доблестные сталинские соколы отбомбились по их любимому очкарику. Короче, произошел грандиозный шухер, я же предупреждал.
Постепенно разобрались, на площадь потянулись машины с солдатами, через час примерно пыль осела настолько, что находящимся там можно дышать и что-то видеть.
Картина при взгляде в бинокль предстала эпическая. Трибуны нет, мостовой нет – лишь огромная дымящаяся яма. Я пригляделся к фасаду. Нет, наша фальшстенка уцелела – ее прикрыла трибуна.
Фашисты суетились, какие-то умельцы полезли в яму. Интересно, что они там собираются найти? Думают, что министр-комиссар там мог спрятаться? Появилось оцепление, еще какие-то начальники на «хорьхах» подъехали. А как же, все большие чины должны отметиться как можно быстрее, доказать, что начали переживать за три секунды до случившегося. Так что сейчас там все, кому повезло на парад не попасть. Пора.
Я опять поднял трубку, дождался ответа и два раза громко стукнул пальцем.
Молодец, Ахметшин! Гробик на колесах шустренько проломил стенку, покатился вперед и через несколько секунд оказался в самой гуще собравшегося и охреневшего коллектива. Насладиться сценой из «Ревизора» немчикам не удалось. И еще один бабах. Очередные летящие тела, дым. Взрыв побледнее первого, но и такого хватило, чтобы компания у рейхсфюрера враз увеличилась. А то вдруг соскучится и развеселить некому будет. В этот раз была и дополнительная награда – услышал вой и крики раненых, которых разбросало в стороны. Я достал «Лейку», что мне дали в штабе вместе с фальшивыми документами, сфотографировал картинку. И еще раз. Потом еще раз. Честно! Не мог остановиться.

* * *

Что сказать, друзья? Наша задача выполнена, поставленные цели достигнуты. Занавес, зрители расходятся по домам. Артисты тоже. Просьба освободить помещение.
Нет, ну белым днем я не пойду. Не совсем же я сумасшедший. Там на улице сейчас немцев по одной штуке на квадратный метр, если не гуще. Пока соберу вещички, туда-сюда, и в путь. А здесь все пусть будет как есть. Во-первых, ничего тут такого интересного для кого-то не останется, разве что книжки про Рокамболя, а во-вторых, кто полезет, тот получит. Тут я вам даю полную гарантию.
Нет, еще фотоаппарат. Это я с собой пока брать не буду. Сейчас заныкаю, потом вернемся, достанем. Вот и тайничок для него готов. Завернем для верности в гимнастерочку Ахметшина, обои на место – и будто ничего не было. Слышу голоса из зала: «А золотишко?» Так кто же вам про такое скажет? Пусть это будет моей небольшой тайной.
А как стемнело, я пошел. Эх, в моем возрасте по канатам лазить поздновато уже, но куда денешься? Покряхтел, но выбрался. Вылез на улицу, отряхнулся, вещмешок поправил – и вперед. А свежо тут, пар из рта идет. Дело идет к зиме, однако.
Я шел, стараясь не выходить на открытые пространства. Не хочется сейчас нарваться на немецкий патруль. Говорят, плохая это примета, не к добру. Ладно, до условленного места встречи еще с километр шагать, надо поторопиться, пока Ильяз там не задубел.
Ну вот, не было печали. Патруль, будь он неладен. Стоят, сволочи, курят. Подожду где-нибудь, пока они дорогу не освободят. Вот и подворотня подходящая, здесь и постою. Кажется, я тут не один время коротаю, что-то зашуршало сзади. Или это животина какая-нибудь мостится поудобнее? Вот как раз на этой мысли меня и приложили по темечку.
Как-то в голове неправильно и в глазах темнее, чем было…